Вот только иного выхода не было. Если они не соберутся сейчас, не ударят, покуда немецкие танки оторвались от пехоты, после будет поздно. Через неделю немцы будут под Смоленском. А через месяц все пойдет, как в известной мне версии истории.

В комнате было душно. Я подошел к окну, приоткрыл створку. Оттуда потянуло сыростью и бензином — внизу, во дворе Генштаба, дежурили машины. Ночь стояла тихая, московская. Где-то там, далеко на западе, сейчас горели леса, танки, села.

И тысячи красноармейцев — живых и полумертвых, контуженных, отступающих — брели по пыльным дорогам, не зная, что впереди, не понимая, почему отступают. Я вернулся к столу. Карта лежала передо мной, как приговор.

Набившие оскомину синие стрелы вонзились в наши позиции глубоко, до самых жизненных центров. Красные флажки обозначали остатки армий, разрозненные очаги сопротивления, последние рубежи обороны. По крайней мере, такая картина складывалась на основе имеющихся данных.

Все это надо было спасать. Все это можно было спасти, имей мы в запасе хотя бы неделю. Однако у нас не было недели. У нас были часы. Вспомнил, как маршал Тимошенко сказал на совещании в наркомате:

— Георгий Константинович, положение хуже, чем мы докладываем Верховному.

Да, хуже, но не докладывать правду во всей ее полноте, означало подтолкнуть руководство к принятию неверных решений. А этого нельзя было допустить. Я поднял трубку, приказал соединить меня с наркоматом авиационной промышленности.

Надо было форсировать поставки штурмовиков. Если фронт рухнет окончательно, именно авиация станет последней силой, способной задержать немца на дальних подступах. Хотя, разумеется, авиация не заменит пехоту.

Не заменит танки. Не заменит артиллерию, которую бросают при отступлении. Не заменит растерявшихся командиров, ждущих приказа, который зачастую просто некому отдать. По крайней мере, на уровне армии, корпуса, дивизии.

— Замнаркома авиационной промышленности Яковлев у аппарата, — ответили в трубке.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, Жуков беспокоит.

— Здравствуйте, Георгий Константинович, слушаю вас.

— Как обстоят дела по производству «Ил-2», товарищ Яковлев? — спросил я. — Сами понимаете, они сейчас позарез нужны. Немецкие танки рвутся к Киеву и Минску.

— Понимаю, товарищ Жуков. Авиазаводы в Куйбышеве, Нижнем Тагиле и здесь, в столице, работают на полную мощность.

— Надеюсь, в двухместном исполнении? Не придется больше пилотам палку в заднюю часть кабины вставлять?

— Не придется, товарищ генерал армии. Теперь на всех машинах предусмотрено место для бортстрелка.

— А как быть с вооружением?

— 23-милиметровые пришлось снять с производства, не оправдали себя.

— Вот именно.

— Проводим испытание ШФК-37.

— Хотите добрый совет, Александр Сергеевич?

— Будьте любезны.

— Не тратьте время на пушки, сосредоточьтесь на бомбах. Идея о том, чтобы самолеты могли расстреливать из бортовых орудий танки, прекрасна, но на нынешнем этапе самолетостроения трудно реализуема, думаю, вы это знаете лучше меня, товарищ авиаконструктор. А вот идея засеивать их танковые армады ФАБами, более продуктивна.

— Хорошо. Спасибо, товарищ Жуков. Мы обсудим с товарищами ваши предложения.

В трубке щелкнуло. Я сидел до рассвета. Пепельница наполнилась окурками. Глаза слипались, но мне было не до сна. Я анализировал данные по формированию Московского ополчения, которое Генштаб намеревался бросить на то, чтобы заткнуть прорыв обороны. И звонок по ВЧ врасплох меня не застал. Я снял трубку.

— Здравствуйте, товарищ Жуков, — послышался голос вождя. — Как продвигаются ваши дела.

Я кратко доложил — как, но оказалось, что Сталина интересует совсем другое.

— Я принял решение отстранить Ерёменко и Климовских от командования Западным фронтом и прошу вас принять это командование сейчас, не дожидаясь формирования Московского ополчения. Здесь найдется кому заняться этим. Начальником штаба назначается генерал-лейтенант Маландин, членом Военного совета армейский комиссар 1-го ранга Мехлис. Вылетайте немедленно. Вышеуказанные товарищи будут ждать вас на аэродроме.

— Есть принять командование Западным фронтом, товарищ Сталин, — ответил я.

— Удачи вам, товарищ Жуков.

— До свидания, товарищ Сталин.

Я положил трубку. Что ж, это следовало ожидать. Придется лично делать то, что я требовал от других, а именно, собирать разрозненные части, организовывать контрудары, останавливать врага любой ценой.

Разбудив Сироткина, я велел ему смотаться на квартиру и захватить мои вещички. Сам написал подробную записку своему преемнику о состоянии дел по формированию Московского ополчения и вызвал дежурную машину.

На западе занималась заря, багровая, как пожар. Черными силуэтами выделялись на ее фоне аэростаты заграждения. Я мчался на аэродром в Тушино, зная, что далеко на западе первые немецкие самолеты уже поднимаются с полевых аэродромов, дабы продолжить бомбежку.

Я закрыл глаза и заставил себя думать о другом. О том, что буду докладывать в Ставку, когда разберусь на месте. Что ж, ни впадать в панику, ни заниматься самообманом я не имел права. Тем более — совершать ошибки.

«Эмка» выкатилась на взлетно-посадочное поле, где уже вращал винтами, прогревая моторы, «Ли-2». Одновременно с нею на аэродроме появился Сироткин с моим фронтовым чемоданчиком. Молодец, успел.

— Александра Диевна велела сказать, что положила пирожки домашние, — сказал адъютант. — Я сказал ей, что у вас срочная командировка в тыл… Ну чтобы не волновалась…

— Спасибо, Андрюша, — откликнулся я. — Ну что, полетели?

Токио, Императорский дворец. 12 июля 1941 года

Генерал-майор Катаяма стоял в приемной перед высокими лакированными дверями, обитыми медью. Он был в парадном мундире, при всех орденах, но лицо его, обычно спокойное и невозмутимое, сейчас было бледным, как рисовая бумага.

Пальцами правой руки он машинально поглаживал эфес родового меча. Это был клинок работы мастера Сэндзи Мурамаса, переходившего в семье Катаяма от отца к сыну вот уже триста лет.

Офицер императорского секретариата, беззвучно ступая по циновкам, приблизился к генералу и поклонился так низко, что его плечи почти сравнялись с коленями. Потом протянул обе руки. Генерал-майор все понял. Снял ножны с мечом и передал их офицеру.

— Его императорское величество ожидает вас, господин генерал-майор.

Катаяма сделал шаг вперед. Потом еще один. Тяжелые двери бесшумно разошлись в стороны, открывая путь в зал, где самый воздух казался густым от вековой тишины и благовоний.

Император Сёва сидел на возвышении в глубоком кресле, обитом пурпурным шелком. Его фигура в строгом военном мундире, расшитом золотыми императорскими хризантемами, была неподвижной, словно вырезанной из драгоценного дерева.

Лицо, обрамленное старомодными очками, не выражало никаких эмоций. Только глаза, темные и глубокие, смотрели на входящего генерала с той особой, пронзительной пристальностью, от которой у старого самурая перехватило дыхание.

Генерал-майор опустился на колени у порога, коснулся лбом холодного полированного пола. Потом поднялся, сделал еще три шага и снова опустился на колени. Трижды повторился этот древний ритуал приближения к Сыну Неба.

— Подойдите ближе, генерал-майор, — произнес Хирохито негромко, но так, что каждое слово падало