— У меня нет причин тебе лгать, — отвечает он, поднимая на меня взгляд. — Если бы здесь было что-то похожее на ключ, я бы сказал. Поверь, меня это интересует не меньше, чем тебя.

— Хотите сказать, — спрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается раздражение, — что этот дневник, который так тщательно сохранился за тысячу лет, описывает просто жизнь какой-то обычной эриды, и больше ничего? Ни тайны, ни объяснения, ни хотя бы намека?

— Именно это я и говорю. Перед нами не трактат и не хроника. Это личные записи. А ты, эрида, ждешь ответа, потому что смотришь на это как на источник знания. Верана не писала его для того, чтобы давать ответы. Она писала, чтобы сохранить то, что для нее имело значение. И, судя по всему, это были не великие истины, а вещи куда более простые.

Он снова опускает взгляд к странице, проводя по строкам кончиком пальца.

— Но это не тот ответ, который ты хочешь услышать.

— Ответ… — повторяю я тихо, отводя взгляд к окну, где тусклый солнечный свет ложится на подоконник.

Я уже иногда начинаю жалеть, что потратила столько времени, сидя здесь, вместо того чтобы быть с Адарисом и хотя бы знать, где он и что с ним происходит. Пять дней подряд я питалась только тем имфирионом, что носила с собой во фриалах, расходуя его куда бережнее, чем обычно. И этот запас исчерпался. Сегодня Рогнар должен дать мне свой запас, потому что мы договорились об этом еще в первую ночь. И все же до самого этого утра я надеялась, что этот момент не наступит так быстро. В комнате у дальней стены, среди книг, стоит низкий ящик, который он открывает только сам. Там слишком много бутылочек. Узкие, широкие, прозрачные, темные, почти бесцветные и те, в которых серебристое мерцание видно даже сквозь толстое стекло. Я каждый раз отвожу взгляд, потому что боюсь додумать до конца, откуда у него столько, чей это имфирион, сколько эридов стояло за этим аккуратным запасом, и чем дольше я живу у него под крышей, тем отвратительнее мне мысль, что сегодня мне придется принять от него именно это.

Рогнар, должно быть, замечает, куда я смотрю, потому что вдруг закрывает книгу, аккуратно сдвигая ее в сторону, и поднимается со своего места. Он идет к дальней стене и открывает тот самый низкий ящик, к которому я стараюсь не приглядываться слишком долго.

Дерево тихо скрипит. Внутри блеск стекла ловит тусклый свет из окна. Алхимик перебирает бутылочки, с той же осторожностью, с какой до этого перелистывал страницы, задерживаясь на каждой на долю секунды. Потом выбирает одну, узкую, с бледным серебристым отблеском внутри, и закрывает ящик.

Оборачиваясь, он на мгновение задерживает взгляд на колбе, потом подходит ко мне и останавливается на расстоянии вытянутой руки.

— Должно быть, ты все это время задаешься вопросом, откуда у меня столько имфириона, — произносит он, протягивая ее мне, будто это что-то хрупкое и важное, а не то, что у меня вызывает отвращение.

— Задаюсь. Но знать не хочу, — отвечаю я, принимая колбу и осторожно откупоривая крышку.

Рогнар поднимает на меня взгляд поверх стекла, и в глазах его мелькает что-то трудно различимое, не то насмешка, не то уважение к этой границе, которую я сама для себя сейчас ставлю.

— Разумно, — отвечает он. — Не всякое знание стоит того, чтобы его нести.

— Вы все равно не захотите рассказывать, так зачем спрашивать?

— Возможно, и это тоже.

Я подношу колбу к губам, позволяя имфириону медленно пройти внутрь, и знакомый холодок, сразу растекающийся по телу, возвращает ясность мысли, но не облегчение. Рогнар уже отворачивается обратно к столу, давая понять, что разговор на этом исчерпан, и мне вдруг становится приятно от того, как легко мы оба принимаем это молчание, будто оно давно стало частью нашего временного, вынужденного сосуществования. Он не лезет ко мне с объяснениями, я не задаю вопросов, на которые боюсь услышать ответ, и в этой сдержанности слишком много вежливости для нас, человека и эриды, которые по всем законам должны были бы ненавидеть друг друга открыто.

Я ставлю опустевшую колбу на край стола, сажусь обратно в кресло и уже собираюсь уткнуться взглядом в раскрытые страницы, когда тишину дома внезапно разрывает глухой грохот, а следом сразу доносится короткий, сдавленный вскрик, оборванный так быстро, что можно было бы принять его за игру воображения, если бы я не слышала его так отчетливо. Все во мне мгновенно собирается в одну тугую точку. Я резко поднимаю голову и смотрю на Рогнара, и, должно быть, выражение моего лица говорит за меня прежде, чем я успеваю открыть рот, потому что он тоже замирает, хоть и всего на долю секунды, а потом слишком спокойно откладывает перо, как человек, который изо всех сил старается выглядеть естественно именно тогда, когда естественным уже быть невозможно.

За пять дней, проведенных под этой крышей, я ни разу не слышала ничего подобного. Ни шагов в соседней комнате, ни скрипа половиц, ни голосов, ни хотя бы намека на то, что в доме живет кто-то еще. Было слышно только самого Рогнара, его сухой кашель по утрам, его тихое бормотание над книгой и изредка царапанье кошачьих лап по полу. И потому теперь, услышав этот звук, во мне поднимается мгновенное, острое подозрение.

— Что это было? — спрашиваю я, не вставая пока только потому, что хочу сначала увидеть, как ответит алхимик.

— Полка в кладовой, — отвечает он после слишком короткой паузы. — Там давно перекошены крепления. Я собирался их переделать.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Полка вскрикнула?

— Кот.

— Ваш кот умеет вскрикивать, как человек?

— Если на него свалилась половина кладовой, то он и не так закричит. У Лютика, знаете ли, редкий дар — превращать любое неудобство в трагедию на весь дом.

— Тогда я хочу это увидеть.

Я решительно поднимаюсь с кресла. Он тоже встает сразу, и именно это убеждает меня сильнее любых слов, потому что до сих пор Рогнар Мар ни разу не торопился подняться из-за стола, если только его не заставляет необходимость. Теперь же он оказывается на ногах одновременно со мной и делает шаг так, чтобы ненавязчиво оказаться между мной и дверью вглубь дома.

—