Первые полчаса, мы рубим молча. Вокруг слышны только тяжелые удары, глухой треск льда и звук дыхания, выбивающегося из груди облаками пара. Тарен работает без суеты, как тот, кто привык к тяжелой работе и не тратит попусту силы. Лир сначала тоже рубит, но осторожнее, и всякий раз, когда кусок льда откалывается с глухим всплеском, я вижу, как он нервно стискивает зубы.

Кард стоит у самого края, иногда присаживается на валун, иногда прохаживается вдоль берега, сложив руки за спину, и следит за нами так, словно наблюдает за скучным, но в чем-то занятным представлением.

Мы продвигаемся мучительно медленно. Озеро упорно сопротивляется каждому удару, не желая отдавать мне то, что лежит под ним. Я не останавливаюсь ни разу. Тарен и Лир время от времени отходят в сторону перевести дыхание, потом возвращаются, а я продолжаю бить, чувствуя, как рукоять кирки сдирает кожу, и кровь, смешавшись с ледяной водой, делает пальцы липкими и немеющими.

— Ты сдохнешь раньше, чем доберешься до дна, — произносит Кард, когда я в очередной раз с силой выдергиваю кирку из расколотого льда. — И тогда мне придется объяснять Мирель, почему ее новый зверек решил утонуть у меня на глазах.

— Он хотя бы старается, — неожиданно тихо роняет Тарен, сбрасывая ногой кусок льда в воду.

— Занятная попытка заступиться за человека. Не припомню, чтобы ты раньше тратил слова на людей. Значит, он и правда производит впечатление.

— Я не заступаюсь. Просто говорю, что он один работает больше, чем многие.

— И именно поэтому люди так охотно умирают за свои ошибки, — лениво замечает Кард. — Они вцепляются в одну мысль, делают из нее смысл. Бьются, ломаются, стирают себя в ноль, и при этом считают это чем-то достойным. Полезная вещь, если задуматься. Иногда такие упрямцы делают за тебя всю грязную работу.

Лир в это время стоит на краю проруби, глядя вниз так, будто темная вода гипнотизирует его против воли. Лицо у него стало еще бледнее, если это вообще возможно. Я замечаю это. Тарен тоже замечает, но ничего не говорит. А Кард, конечно, не упускает случая.

— Лир, — протягивает он сладко и ласково. — Ты смотришь на эту прорубь так, будто она уже зовет тебя по имени.

— Она слишком большая, — вырывается у того прежде, чем он успевает сдержаться.

Кард вскидывает бровь.

— Надо же. Он заметил.

Лир стискивает зубы, опуская глаза.

— Под нами уже одна вода.

— Это и есть озеро. Поразительное открытие.

Лир делает резкий и злой шаг к нему, и на одно мгновение мне кажется, что он всерьез забудет, с кем говорит. Но Кард даже не двигается, только смотрит на него сверху вниз своим неподвижным распахнутым взглядом, и этого достаточно, чтобы вспышка тут же погасла.

— Еще слово, и я столкну тебя туда, — бросает Лир.

— Нет, — отзывается Кард. — Не столкнешь. Ты даже к краю подойти боишься.

Я не обращаю внимания на их перепалку.

Снег вокруг проруби уже затоптан, залит водой и кровью. Моей кровью. Ладони горят и каждый новый удар пробивает болью до локтей. Но хуже не это. Хуже, что время идет, тусклое солнце поднимается выше, тени укорачиваются, а я все еще стою сверху, все еще не коснулся ее, все еще не знаю, в каком виде она лежит там, на дне, и сохранилось ли вообще хоть что-то, что я смогу поднять на поверхность.

К полудню прорубь становится достаточно широкой, чтобы в нее можно было пролезть целиком. Тарен подходит ко мне с мотком толстой веревки в руках. Она грубая и жесткая от мороза, на концах узлы уже подготовлены. Он кивает на мои руки, на прорубь, на черную воду, в которой теперь отчетливо ходит слабое, но упрямое движение.

— Течение есть, — говорит он коротко. — Привяжем тебя, иначе унесет под лед.

Он быстро обвязывает веревку вокруг моей талии, затягивает узел, и проверяет крепость.

— Если почувствуешь, что течение уводит, сразу давай сигнал.

Наконец, он отходит на шаг, освобождая край проруби. Лир остается стоять поодаль, держась за второй конец с таким лицом, словно я собираюсь утянуть под лед и его тоже.

— Сколько раз ты собираешься туда лезть? — спрашивает он.

Я смотрю в черную глубину, в которой не отражается даже небо.

— Пока не найду ее.

Кард тихо хмыкает.

— Человеческое упрямство было бы даже достойно уважения, если бы так часто не заканчивалось трупами.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как поднимается горячее желание врезать ему прямо сейчас, в эту спокойную самодовольную рожу, и с усилием отталкиваю его от себя, присаживаясь у края проруби и опуская ноги в воду. Холод сразу вонзается в тело тысячами игл, но я уже держусь за край, уже наклоняюсь вперед и через секунду ухожу вниз с головой.

Вода оказывается хуже, чем я представлял. Темная настолько, что уже через пару мгновений исчезает даже смутный свет проруби над головой, и я плыву вслепую, вытянув руки вперед. Течение действительно есть, и оно сразу же пытается сдвинуть меня в сторону, и если бы не внутреннее притяжение, тянущее меня к Селине, я бы уже потерялся в этой темноте. Но она тянет, и я, сжав зубы, иду за этим ощущением, пока легкие не начинают жечь.

Дна я не достигаю.

Воздух заканчивается слишком быстро. Я в ярости рвусь вверх, и вылетаю из воды, жадно втягивая воздух и трясясь от холода.

— Ну? — слышу нетерпеливый голос Карда.

Не отвечая, я снова ухожу вниз прежде, чем кто-то успевает сказать что-то еще.

Второй раз дается хуже. Тело уже знает, что его ждет, и каждое движение становится тяжелее, пальцы немеют, глаза режет от холода. Я иду глубже, чувствуя, как слишком быстро сгорает воздух, но дна снова нет. Только мороз, темнота и ощущение, что Селина где-то близко. Совсем близко. Я шарю в пустоте, в воде, в самой тьме, пока в голове не начинает биться глухая мысль, что это безумие, что озеро глубже, чем я думал, что никакой человек не достанет до дна здесь. Неужели ты всерьез решил, Каин, что придешь, прорубишь лед и просто заберешь ее из ледяной могилы?

Наверху мне уже труднее держать лицо неподвижным. Я выныриваю, хватаясь за лед обеими руками, дышу так тяжело, что в груди начинает болеть, и на