мгновение действительно хочу ударить кулаком в лед, в воду, в самого себя за эту чудовищную, жалкую затею.

— Слишком глубоко? — спрашивает Тарен.

Я молчу.

— Надо же. Озеро, оказывается, не обязано подстраиваться под человеческое горе, — протягивает Кард.

Я тяжело выбираюсь из проруби, и иду к берегу, оставляя на льду мокрые следы. Лир смотрит на меня так, словно я окончательно обезумел. Тарен молчит. Кард тоже замолкает, но продолжает следить за мной взглядом.

У самого берега лежат крупные, обледенелые камни, я выбираю один из самых тяжелых, хватаясь за него обеими руками. Он норовит выскользнуть из онемевших пальцев, но я перехватываю его крепче.

Кард поднимается с валуна, щурясь, и в его лице впервые за весь день появляется внимательный, острый интерес.

— Вот теперь становится любопытно.

Я возвращаюсь к проруби, прижимая камень к груди и на мгновение смотрю вниз, где черная вода кажется еще темнее после серого дневного света.

На этот раз падение мгновенное. Камень тянет меня вниз, вода смыкается над головой, свет исчезает быстрее. Веревка тянется за мной, течение пытается сдвинуть в сторону, но камень утягивает глубже, туда, куда я прежде не мог достать. Давление наваливается на грудь, в ушах начинает гудеть, легкие сжимаются в предвкушении боли, но это чувство, тянущее меня к ней, становится все яснее. Уже не просто влечение, а уверенность. Здесь. Рядом. Еще немного.

Ноги неожиданно касаются чьего-то замерзшего тела. Камень выскальзывает у меня из рук и я тут же шарю вокруг, почти ничего не видя, только ощущая пальцами холод, ткань, волосы, ледяную неподвижность, но потом ладонь натыкается на тонкую, застывшую руку. Знакомую даже через смерть.

Я тянусь дальше, ощупываю плечо, волосы, лицо. Селина. Она здесь. Она действительно здесь. Тело лежит на дне, уложенное течением набок, легкое платье колышется в воде, волосы расплываются белоснежным облаком, и на одно короткое, безумное мгновение мне хочется просто вцепиться в нее обеими руками и рвануть вверх, не думая ни о чем. Но она не двигается.

Что-то держит ее.

Я шарю ниже, в слепой панике, уже чувствуя, как воздух в груди кончается, и натыкаюсь на другую руку, стиснувшую ее запястье мертвой хваткой.

Эзар Дарр.

Меня пробирает такая ярость, что она на миг заглушает даже страх задохнуться. Я хватаю его пальцы, пытаюсь разжать, но они сведены холодом. Легкие уже горят. В голове шумит. Перед глазами начинает темнеть еще сильнее. Я дергаю раз, второй, без толку, потом упираюсь коленом в дно, вцепляюсь обеими руками в его запястье и, вложив в это движение все, что во мне осталось, резко выворачиваю.

Пальцы поддаются не сразу. Сначала один. Потом еще. Его хватка ослабевает, и в этот момент я почти рычу в воду от злости и отчаяния. Еще одно резкое движение — и рука Эзара соскальзывает с ее запястья.

Селина свободна.

Воздуха почти нет. В груди уже не жжение, а настоящая, режущая агония, тело само рвется вверх, но я заставляю себя не отпустить ее. Быстро, вслепую, судорожно отвязываю веревку от своей талии. Пальцы не слушаются. Узел цепляется. Кажется, я сейчас просто захлебнусь здесь, рядом с ней, после всего пути, после всего льда, после всех ударов, но вдруг веревка поддается. Я обвиваю ее вокруг тела Селины, затягиваю как могу, потом дергаю изо всех сил раз, второй, третий, подавая сигнал наверх.

И только после этого, в последний момент, когда перед глазами уже начинает вспыхивать темный свет, отпускаю ее.

Глава 15

Элария

Сегодня уже шестой день, как я живу в доме Рогнара Мара, и за это время так и не поняла, как именно мне к нему относиться, потому что он до обиды вежлив со мной. И в то же время в его доме слишком много вещей, рядом с которыми невозможно забыть, кем он был и чем занимался. Иногда я нахожу на дальних полках инструменты, назначение которых не хочу угадывать, иногда взгляд цепляется за темные пятна на старом дереве, за крюки, за стеклянные сосуды с мутными остатками чего-то, о чем лучше не думать. Алхимик смотрит на меня странно, как человек, который давно привык желать знаний сильнее, чем бояться последствий, и все же теперь сам не до конца уверен, что делать с тем, что сидит у него за столом и дышит рядом.

Сейчас он сидит у окна и работает над дневником, бережно положив его перед собой. Некоторые страницы в книге толще других, потому что между ними аккуратно вшиты и приклеены высушенные растения, расплющенные временем до хрупких теней. И я уже несколько раз замечаю, как Рогнар задерживает на них взгляд дольше, чем на тексте. Он осторожно касается их кончиком ножа или деревянной палочкой, наклоняется ниже, щурится с маниакальной жадностью. Иногда он даже забывает, что я в комнате, и что-то бормочет себе под нос про структуру лепестка, про сохранность ткани, про то, что такого вида не помнит ни в одном известном ему травнике.

Я сижу напротив и смотрю то на него, то на комнату, в которой провожу уже шестой день, и чем дольше здесь нахожусь, тем сильнее чувствую досаду, потому что ответ все еще не пришел, а время уходит. Мы уже понимаем достаточно, чтобы это не утешало. Дневник принадлежал Веране. Эриде, жившей в Талмире, и чем дальше Рогнар продвигается, тем яснее становится, что Талмир — это и есть место, которое ныне является Луциором. В записях Вераны нет ничего из того, что я ожидала увидеть, никакой великой тайны, никакого древнего знания о природе эридов, никакого откровения, объясняющего, кем мы были до людей. Она пишет о том, как ходит к озеру стирать одежду, как злится на Элиара — своего эрида, который ушел рано утром за травами и пришел поздно вечером. Временами, слушая переведенные отрывки, я ловлю себя на мысли, что, если бы не имена и не знание, кто именно это писал, я бы решила, что передо мной дневник обычной человеческой девушки, живущей тихой, понятной жизнью среди своих.

— Ничего нового. И, главное, ничего из того, что ты хочешь здесь найти, — в очередной раз говорит Рогнар, не отрывая взгляда от страницы, и голос у него такой же сухой, как шуршание старой бумаги.

Я долго молчу, глядя на его склоненную голову, на седые волосы, на тонкие пальцы, которыми он придерживает угол страницы, чтобы не повредить приклеенный к ней стебель.

— А может