между мной и Селиной, и именно в этот момент замечаю, что Адарис не подходит ближе. Он остается у кромки, обходя меня по широкой дуге, ступая по льду так, словно каждый шаг требует от него усилия, и держится слишком напряженно для человека, который просто злится. Лицо у него по-прежнему раздраженное, но в этой злости теперь проступает то, что он явно не хочет показывать.

И тогда я понимаю, что должно быть, Адарис так реагирует только потому, что боится воды. Это открытие на мгновение кажется нелепым, но оно слишком явное, чтобы его не заметить.

— Даже не начинай, — бросает он резко, явно догадываясь о чем именно я думаю.

Я хмыкаю и отворачиваюсь, снова глядя туда, где подо льдом чувствую Селину.

— Будешь стоять на страже, — бросаю Адарису, не оборачиваясь. — Если кто-то появится, сразу подашь сигнал.

Слышу, как он раздраженно выдыхает, но спорить на этот раз не начинает, только отходит в сторону, ближе к берегу, где можно следить и за тропой, и за склоном над озером. Я же крепче перехватываю топор, смотря себе под ноги, в ту точку, где холодная внутренняя тяга стягивается особенно сильно, и наношу первый удар. Звук выходит глухим и тяжелым, как если бы я бил не по льду, а по камню. По поверхности разбегается белесая паутина трещин, но сам лед не поддается. Он оказывается неимоверно толстым, не меньше сорока сантиметров, спрессованным морозами так, что каждый новый удар только сильнее отдается в плечах и локтях.

Я бью снова и снова, сбивая дыхание. Деревянная рукоять начинает скользить во влажной ладони, но я думаю только о том, что Селина одновременно слишком близко и чудовищно далеко. Она подо мной, прямо здесь, и в то же время так глубоко, будто между нами стоит не просто лед и черное озеро, а целая жизнь. От этой мысли я начинаю бить еще яростнее, вкладывая в каждый удар злость, бессилие, всю ту глухую ярость, которая накопилась во мне с тех пор, как я открыл глаза в мире живых.

Лед идет тяжело. Слишком тяжело. Кажется, что за те минуты, что я колочу по нему, я успеваю только соскоблить верхний слой, и это медленное продвижение начинает сводить с ума. По спине течет пот, мгновенно стынущий под одеждой, дыхание срывается, и в какой-то момент я заношу топор слишком резко, ударяя под неудобным углом, слышу короткий сухой треск и замираю. Древко ломается у самого основания лезвия, металл выскальзывает и с глухим стуком падает на лед. Несколько секунд я просто смотрю на обломок, не веря, потом сквозь зубы ругаюсь и с силой бросаю никчемный кусок дерева в сторону, чувствуя, как внутри поднимается уже не злость, а настоящее отчаяние, от которого хочется кричать.

— Я же говорил, что это безумие, — доносится голос Адариса. — Еще немного, и сюда сбегутся все эриды этого ледяного логова.

— Они боятся воды и не сунутся сюда, — бросаю я, подхватывая уцелевшую часть топора.

— Не сунутся? — доносится сверху хриплый голос.

Я резко вскидываю голову и вижу эрида на уступе скалы. Он худой, с белыми волосами до плеч, подстриженными небрежно. Лунный свет ложится на его лицо так резко, что я сразу замечаю длинный шрам, пересекающий правую сторону от лба через глаз вниз по щеке, и этот шрам только сильнее подчеркивает его неестественно безумный взгляд. Лук у него уже натянут, стрела смотрит точно мне в лицо, и даже отсюда видно, как его фиолетовые глаза светятся с неподвижной холодностью.

— Тогда, человек, тебя, наверное, не затруднит бросить то, что осталось от топора, и подняться наверх вместе со своим другом. И без глупостей. Если кто-то из вас решит, что быстрее меня, я проверю это стрелой.

Адарис тихо ругается себе под нос, но все же отступает от льда первым, подняв руки в стороны так, чтобы этот беловолосый видел, где они находятся. А я стою на месте. Просто стою, сжимая в руке обломок топора и глядя себе под ноги, туда, где подо льдом лежит Селина. Она здесь. Так близко, что у меня от этого сводит грудь. После всего пути, после леса, снега, этой проклятой ночи я наконец дошел до нее, встал прямо над ней, и теперь какой-то эрид с луком требует, чтобы я просто развернулся и ушел. Я даже шаг сделать не могу. Если сейчас отойду, значит снова оставлю ее одну.

— Я сказал, наверх, — повторяет шрамированный уже жестче, сильнее натягивая тетиву. — Второй раз я обычно не прошу.

Я мучительно медленно разжимаю пальцы.

Обломок топора падает на лед с глухим стуком и остается лежать у моих ног. Несколько секунд я просто смотрю на него, потом делаю первый шаг вперед.

— Вот так, — доносится сверху голос эрида. — Уже лучше. Еще несколько шагов, человек, и, возможно, этот вечер закончится для тебя не так быстро, как я рассчитывал.

Я ничего ему не отвечаю. Сейчас у меня нет для него слов. Только холод во рту, тяжесть в груди и глухая ярость, от которой хочется не говорить, а рвать руками лед, камень, чужие глотки, все, что стоит между мной и Селиной.

Когда под сапогами снова оказывается снег у кромки берега, я на миг закрываю глаза. Всего на миг. Потом открываю и начинаю подниматься по склону к Адарису, ощущая каждый шаг, как собственное поражение.

Когда мы оказываемся наверху, я могу рассмотреть того эрида лучше. Он моложе, чем показалось сначала, но в этом лице нет ничего живого, только застывшая жесткость эрида, который привык причинять боль и смотреть на нее без интереса. Связка ключей на поясе тихо звякает, когда он двигается, а сам он даже не моргает, продолжая держать нас на прицеле.

— Люди, — бросает он презрительно. — Вечно суются туда, где их жрут. Удивительная глупость.

— Зато последовательная. Мы хотя бы не разочаровываем, — отвечает ему Адарис.

Эрид даже не улыбается, только склоняет голову набок, рассматривая его как любопытное насекомое.

— Идите вперед.

Он делает короткое движение наконечником стрелы, указывая направление, и мы идем, слыша за спиной его легкие шаги. Понятия не имею, куда этот эрид собирается нас вести. Я перевожу взгляд на каменные дома, прижавшиеся друг к другу. Селина жила здесь. Ходила по этим тропам, открывала какую-то дверь, поднималась по каким-то ступеням, смотрела на озеро, на застывший водопад, на те же