сюда без труда, даже не сбивая дыхания, потому что Орвин с детства гонял меня по склонам Гранного Пика, вбивая в тело выносливость так же жестко, как вбивал в голову правила боя. Но этот мир вытягивает из меня силу. Уже почти на самом верху, земля под ногами вдруг уходит вниз, носок сапога соскальзывает с влажного склона, и я резко подаюсь вперед, не успевая даже выругаться как следует. Ладонь больно проезжает по сырой земле, колено ударяется о камень, а потом пальцы судорожно вцепляются в выступающий из почвы толстый корень, и только это останавливает меня, не давая покатиться дальше вниз. Несколько секунд я просто висну в этом неловком полупадении, тяжело дыша и чувствуя, как сердце колотится уже не от бега, а от злости, боли и унижения.

— Проклятая Грань.

Я подтягиваюсь выше, цепляясь рукой за траву.

— Ненавижу тебя. Ненавижу этот лес, эти тропы, эти щелчки, этот дом, в который ты меня швыряешь снова и снова. Ненавижу твое вечное молчание. Хоть бы раз сделала что-то понятное!

Мне самой горько от того, как это звучит. Будто я спорю с живым существом, которое упрямо прячет от меня единственное, что мне здесь нужно.

— Столько усилий ради одного человека, — раздается знакомый голос откуда-то сверху.

Я замираю, все еще держась за корень, и медленно вскидываю взгляд. Эзар Дарр стоит выше на краю склона, с тем знакомым выражением холодного превосходства. Туман стелется у его ног, цепляясь за сапоги, светлая одежда сливается с этим мертвым серебром, и на одно короткое мгновение мне кажется, что сама Грань приняла его облик, чтобы заговорить со мной его голосом.

Он наклоняет голову, глядя на меня сверху вниз.

— Ты можешь сколько угодно бежать, звать, карабкаться на эти склоны, но правда от этого удобнее не станет. Он бросил тебя, Селина, и пора бы уже перестать делать вид, что ты этого не понимаешь.

Несколько секунд я просто смотрю на него снизу, все еще тяжело дыша, с грязью на ладони, с болью в колене, с этой унизительной позой, в которой он застал меня именно в тот момент, когда я меньше всего хотела быть увиденной.

Наконец, я подтягиваюсь выше, цепляясь свободной рукой за выступающий камень, и с усилием выбираюсь на склон.

— Не говори так, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, и я делаю шаг к нему, сжимая кулаки, — не смей произносить это как факт. Ты совершенно не знаешь его.

— Я лишь называю возможный исход. Люди уходят, Селина, даже если клянутся в обратном, даже если верят в свои слова в тот момент, когда их произносят. Каин такой же человек, как и все. Он пользовался тобой, пока ты была ему нужна, а когда перестала быть нужной, просто оставил.

Я даже не понимаю, как срываюсь с места. Только что стояла на склоне, тяжело дыша, а в следующую секунду уже иду на него, и заношу руку для удара. Он перехватывает мое запястье, будто именно этого и ждал, и от этого меня захлестывает еще сильнее. Я вскидываю вторую руку, желая стереть с его лица холодную уверенность, но он ловит и ее, удерживая меня перед собой.

— Вот это мне в тебе всегда и нравилось, — произносит он, глядя мне в лицо, и от этого спокойствия мне хочется вцепиться в него зубами. — Это упрямство, эта готовность вцепиться в свое до последнего. Именно за это я всегда ценил тебя, не за покорность и не за слепую верность, а за то, что ты никогда не отступаешь, даже когда мир давит на тебя со всех сторон.

— Убери руки, — шиплю я, дергаясь в его хватке, с бессмысленной надеждой выдернуть хотя бы одну руку, и от бессилия меня начинает трясти.

— Давай разорвем эту Грань, Селина, — говорит он и в его голосе появляется тот властный оттенок, который я слишком хорошо помню, — Сломаем ее, раскроем этот мир так, что он больше не сможет прятаться за своими законами. Мы сделаем так, что связь между тобой и Каином разорвется. Ты будешь свободна от него, перестанешь зависеть от того, придет он или нет, потому что ты сильнее любой нити, сильнее любого слияния.

— Нет…

— Хватит цепляться за прошлое, — добавляет он, сильнее стискивая мои руки, — хватит держаться за человека, ты не создана для ожидания, ты создана для власти, для движения вперед, а не для того, чтобы стоять в тумане и звать имя, которое может больше не откликнуться.

— Знаешь, что я слышу, когда ты говоришь о свободе? — спрашиваю я, дергаясь всем телом и наконец вырываясь из его хватки. — Я слышу не заботу и не желание спасти меня от боли, я слышу привычную жажду контроля, тот же голос, которым ты управлял мной в Луциоре, и все это не имеет ничего общего со мной и моим выбором.

Я отступаю на шаг, растирая запястья.

— Ты повернутый на власти тиран, — говорю я тихо, но отчетливо. — Тебе не нужна моя свобода, тебе не нужно, чтобы мне стало легче, тебе нужно одно: чтобы я снова стояла там, где тебе удобно, чтобы слушала тебя и принимала за истину все, что ты называешь силой. Ты даже сейчас не можешь просто смотреть, как я выбираю не тебя. Тебе обязательно нужно влезть, сломать, переделать, убедить, что любой мой шаг без тебя — ошибка.

Я качаю головой, уже без колебаний.

— А я не твой инструмент и не твой союзник в очередном перевороте, — добавляю жестко. — Иесли ты думаешь, что я разорву свою связь с Каином только ради того, чтобы ты почувствовал себя вершителем судеб, то ты действительно ничего обо мне не понял.

На этих словах мне на миг кажется, что он сейчас сорвется. Что резко шагнет ко мне, вцепится пальцами в мое горло или просто толкнет в обрыв за моей спиной. Я даже чувствую, как тело заранее напрягается, как ноги ищут опору на мокрой земле, готовясь к удару. Память услужливо подсовывает ледяную воду, высоту, падение, его руку.

Но он не двигается.

Эзар продолжает смотреть на меня с высоты своего роста, словно он не злится, а заносит мои слова куда-то внутрь, в ту холодную часть себя, где ничего не забывается и ничто не прощается.

— Говори, сколько хочешь, — произносит он наконец, —