Селина была предательницей и не заслуживает ничего другого, кроме как лежать на дне озера. По ее вине погибло слишком много эридов, так же она утащила под лед нашего Верховного.

— Я пришел за Селиной и заберу только Селину, — произношу я твердо, стараясь, чтобы в моем голосе она не услышала угрозу. — Больше никого здесь не трону, мне не нужен ваш город, и ваши счеты с ней. Мне нужна только она.

Мирель смотрит на меня несколько долгих секунд, потом ее губы едва заметно изгибаются.

— Думаешь, мы боимся тебя, человек? Кажется, ты забыл, где именно находишься.

Ее взгляд внимательно скользит по моему лицу, со спокойствием хищницы, которая уже решила, чем закончится эта ночь. И мне все меньше нравится то, в какую сторону движется этот разговор.

— Уведи этого, — говорит она Карду, кивнув в сторону Адариса.

— Что? — тут же вскидывается Адарис. — Нет, даже не думай. Оставлять его наедине с вами я не собираюсь.

— Какая трогательная преданность, — ровно замечает Мирель, даже не глядя на него. — Кард.

Шрамированный, без лишних слов подходит ближе, и Адарис делает резкое движение плечом, собираясь стряхнуть его руку еще до того, как тот ее коснется.

— Только попробуй.

— С удовольствием, — спокойно отвечает Кард.

— Иди, Адарис, — бросаю я, уже понимая, что сопротивляться сейчас бессмысленно, а его сопротивление только ухудшит наше положение.

Он смотрит на меня, явно раздумывая, не сошел ли я окончательно с ума, потом зло усмехается, отступая на шаг.

— Если через пять минут ты не выйдешь живым, я сочту это личным оскорблением.

Кард толкает его к двери, и Адарис, оглянувшись на меня еще раз, все-таки выходит. Через мгновение дверь закрывается, и в комнате остаемся только мы с Мирель, и в этой тишине ее присутствие ощущается так же остро, как холод ледяного озера. От этой эриды исходит что-то странное, сразу цепляющее меня на каком-то глубинном уровне, которому я пока даже не могу подобрать название. В ней чувствуется какая-то тяжелая сила, и на миг мне приходит мысль, что, возможно, именно так эриды слышат в людях имфирион. Если это так, то у Мирель он особенно осязаемый.

Она обходит стол, останавливаясь напротив меня, и несколько секунд просто смотрит, проверяя, не дрогну ли я теперь, когда мы остались наедине.

— Ты упрямый, — говорит она наконец. — И в тебе есть слишком сильное чувство, чтобы его можно было спутать с чем-то обычным. Оно тянет тебя к ней, я слышу это в твоем имфирионе настолько ярко, что даже странно, как ты сам еще не сгорел от него.

Она склоняет голову набок, изучая меня с тем же холодным интересом, с каким, наверное, смотрела бы на редкий клинок.

— Любовь, доведенная до одержимости, всегда пахнет одинаково, — продолжает она. — Голодом, болью и готовностью умереть, если это приблизит тебя к желаемому хотя бы на шаг. Ты пришел сюда не за телом, человек. Ты пришел за последней вещью, которая удерживает тебя самого от распада.

Я сдерживаюсь, чтобы сразу не начать спорить, потому что это не одержимость. По крайней мере, я сам до сих пор называю это иначе. Любовью. Потерей. Тем, без чего все остальное в моей жизни давно потеряло смысл. Но, глядя на Мирель и слыша, как спокойно она разбирает меня по частям, я понимаю, что сейчас любое возражение прозвучат слишком слабо и только дадут ей лишний повод копаться глубже.

Эрида смотрит на меня еще мгновение, потом отходит к столу, и медленно проводит пальцами по его краю.

— Я позволю тебе выйти на лед, человек. Более того, дам помощников, которые разрубят его быстрее, чем ты со своим жалким топором, — говорит она, скользнув по мне внимательным взглядом, в котором вдруг появляется слишком удобная для меня уступчивость. — Если тебе нужно поднять тело Селины со дна, ты его поднимешь.

На миг мне кажется, что я ослышался. После ее слов о предательстве Селины я ждал чего угодно, только не этого. Еще несколько минут назад меня держали под прицелом, а теперь эта эрида вдруг сама предлагает то, ради чего я пришел в Луциор. Так не бывает. Не здесь. Не с ней. И уж точно не просто так.

— Что ты хочешь за это? — спрашиваю я прямо.

Знаю, что, чтобы она не потребовала я пойду на все, лишь бы достать Селину. И если придется остаться здесь, если придется стать их должником или сделать то, что мне будет противно, я все равно соглашусь, потому что я уже сделал свой выбор, еще тогда, когда впервые замахнулся топором на черный лед.

Глава 14

Каин

Раннее утро приходит в Луциор без солнца, только с бледным, мертвенным светом, разливающимся по кромке замерзшего озера. Стоя у берега с киркой в руках, я смотрю на трещину, которая за ночь схватилась новым льдом.

Кард спускается со склона с откровенной скукой, а за ним спускаются еще двое эридов, одинаково бледных, с кирками на плечах.

— Это Лир и Тарен, — бросает Кард. — Постарайся не утопить их, человек. Мирель не любит, когда я возвращаю помощников не в том количестве, в каком уводил.

Тот, что идет справа, выше и шире в плечах, только хмыкает, перехватывая кирку удобнее. У него жесткое лицо и слишком неподвижный взгляд для такого молодого, это, видимо, Тарен. Второй, Лир, моложе на вид, тоньше, нервнее, и по тому, как его глаза то и дело соскальзывают к озеру, я уже понимаю, что моя затея пугает его. Кард тоже это видит, потому как его губы трогает неприятная ухмылка.

— Не дрожи так, Лир, — произносит он, наблюдая, как тот переступает с ноги на ногу, стараясь не смотреть в черную гладь подо льдом. — Лед пока держит. А если не удержит, может, этот человек сжалится и решит достать тебя со дна вместе со своей эридой.

Лир дергает плечом, крепче сжимая пальцы на древке кирки, и быстро отводит взгляд от озера, будто одно только это слово уже тянет его вниз. Тарен рядом тихо фыркает, переставляя ногу на лед и проверяя его весом, потом бросает на Карда короткий взгляд, в котором прослеживается привычка слушать и выполнять.

Я опускаюсь на колени. Первый удар отдается в плечо, в спину, в ладонь, и я сразу понимаю,