— Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать, Эллиот. Ты надеешься на что-то сочное для своей еженедельной колонки?

Вот он — слон в комнате.

Он просто пожимает плечами, не отрицая и не подтверждая мое обвинение.

— Я думаю, было бы глупо с твоей стороны защищать его. Он осужденный убийца.

— Пошел ты! — Фыркнув, я поворачиваюсь вперед и скрещиваю руки на груди.

Невозмутимый, Эллиот продолжает:

— Он в бегах почти две недели. Это дольше, чем кто-либо ожидал. Если ты, конечно, не заметила, Саванна, на улице мороз. Кто-то его защищает.

— Откуда ты знаешь, что он не нашел очень хорошее укрытие?

— Например, где? — он усмехается. — Чей-то сарай? Гараж?

— Возможно.

Он беспокойно покачивает ногой. Он раздражен.

— Не будь наивной.

— Нет, это ты наивен. Когда я вернусь домой после нашей маленькой вылазки, полиция обыщет мой дом. Неужели ты думаешь, они уже не нашли бы Робби, если бы он прятался у меня?

— Робби? — Он медленно кивает. — Вы уже на «ты», да?

— Останови машину, — требую я, и когда он не реагирует, поворачиваюсь в кресле. — Ос-та-но-вись.

Машина замедляет ход и останавливается у обочины. Я, не оглядываясь, распахиваю дверь и вываливаюсь наружу.

Эллиот с силой хлопает своей дверью и настигает меня за три шага. Я не успеваю убежать. Он хватает меня за руку и так резко разворачивает к себе, что у меня голова кружится.

— Куда, черт возьми, ты собралась?

Вырвавшись, я испепеляю его взглядом и направляюсь по оживленной дороге. Гнев заставляет вибрировать каждую косточку в моем теле.

Он снова хватает меня, и я выхожу из себя, ударяя его по груди.

— Прекрати, — рычит он.

— Я не понимаю, почему Джеймс настаивает, чтобы мы работали вместе. Особенно теперь, когда ты украл мой материал.

— Я не крал твой грёбаный материал. Думаешь, у меня был выбор?

— Думаю, ты так сильно этого хотел, что даже не пытался отказаться.

— Какая тебе разница? Интервью с Хэммондом закончены. Ты больше его не увидишь.

Мимо проносится машина, отвлекая мое внимание. Я снова смотрю на Эллиота и высвобождаюсь из его хватки.

На этот раз он отпускает меня.

— Какая тебе разница? — контратакую я. — Почему тебе так нужен материал о Хэммонде?

— Нет, не нужен. Уже нет.

— Почему? — Я чертовски сбита с толку, зла и расстроена.

— Я просто пытался вызвать у тебя хоть какую-то реакцию.

Я замираю.

— Ты, блять, в полглаза на меня не смотришь. С тех пор как ты появилась в офисе, я больше не вижу никого кроме тебя.

— Нет… — Я отрицательно качаю головой. — Ты врешь.

— Нет. По крайней мере, когда я вел себя как мудак, ты уделяла мне хоть каплю внимания.

Мой рот открывается, и я фыркаю.

— Ты думал, я захочу с тобой встречаться, если ты будешь вести себя как полный придурок?

— Да похер, что я думал, — рычит он, и раздражение вспыхивает в его изумрудных глазах. — Ты смотришь только на грёбаного серийного убийцу.

Моя рука взлетает и встречается с его щекой, как раз в тот момент, когда другая машина проезжает мимо, обдав нас грязной жижей.

— Ты ничего не знаешь, — шиплю я, и щеки пылают, несмотря на холодный ветер.

— Ты права, я не знаю, но я не дурак, — он придвигается ближе, окружая меня облаком цитруса и горечи. — Ты его покрываешь, и я, черт возьми, не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать за этим.

Он идет к своей машине, сжав кулаки.

Вопреки гневу, приказывающему мне идти в противоположном направлении, я спешу за ним. Мне нужно, чтобы он довез меня до места преступления. Я отказываюсь просить об этом копов.

Глотая гордость, я открываю дверь и сажусь внутрь, игнорируя полицейских, наблюдающих за нами через лобовое стекло.

Щеки пылают от негодования.

— Не лезь в мои дела. Я, блять, серьезно.

У него дергается мышца на скуле, когда он поворачивает ключ зажигания.

— Сожалею тебя разочаровывать, но у твоей сказки не будет счастливого конца. Рано или поздно его найдут и прибьют.

Машина с ревом оживает.

— Что думаешь?

Я подскакиваю от неожиданности, услышав голос Эллиота так близко от уха. Схватившись за бешено колотящееся сердце, я бью его по груди своим блокнотом. Прежний гнев утих, и мое любопытство взяло верх, перебирая в голове возможные сценарии.

— Он теряет хватку.

— Теряет хватку? — Глаза Эллиота загораются интересом, пока он отступает для пропуска офицера. — В каком смысле? — Поднося к глазам камеру, он делает снимок.

— Ну, предыдущие убийства были клиничны, и представление тела — тем более. — Я указываю в сторону офицера, с которым говорила скучающего вида парня, ненамного старше меня. — На этот раз кровоподтеки на шее жертвы были выраженными, что указывает на потерю контроля. Затем грудь.

— Что с ней? — Эллиот делает шаг ближе, и на минуту мне становится трудно соображать, когда его мужской запах заполняет ноздри.

Я прочищаю горло.

— Ни одно из предыдущих убийств не было сексуально мотивировано.

— Почему ты думаешь, что это было?

— Может, и нет, но я готова поспорить на свою годовую зарплату, что так. Зачем удалять грудь, Эллиот?

Он пожимает плечами, оглядывая толпу.

— Может, он хотел их сохранить?

У меня вырывается усмешка. Эллиот смотрит на меня из под нахмуренного лба. Он полностью разворачивается ко мне и тянется за моим блокнотом.

Пока он читает мои заметки, я говорю:

— Он почувствовал сексуальное возбуждение от самого процесса убийства. Ему это не понравилось, поэтому он отсек грудь, чтобы избавиться от того, что его отвлекало, и полностью сосредоточиться на организации своего представления. Это та часть, которая ему нравится больше всего. Он считает себя выше таких низменных преступлений.

Эллиот корчит гримасу.

— Ты называешь убийство «низменным преступлением»?

Я закатываю глаза.

— Конечно нет, но наш убийца — да. Он делает это не ради острых ощущений от убийства. Я бы рискнула предположить, что он пытается отвлечь внимание от своего способа убийства. Он хочет, чтобы все смотрели на это. — Я жестом указываю на сцену перед нами на две поставленные палатки, толпу, репортеров и полицейских собак.

Эллиот все это осматривает, в его голове явно крутятся шестеренки.

— Чем он отличается от Хэммонда?

Я смеюсь, не в силах сдержаться.

— Ты серьезно?

— А почему нет? — Он выглядит смущенным, и это почти мило, пока я не вспоминаю, каким он может быть мудаком.

— Хэммонд садист, который получает удовольствие от чужой боли и страха.

— Вау, прямо идеал мужа, — бормочет Эллиот.

Я игнорирую его.

— Хэммонд насилует и пытает своих жертв часами, иногда днями, пока они еще живы. Он подсознательно направляет подавленную ярость