и ненависть, которые чувствует к своей матери. Не будет натяжкой предположить, что в какой-то момент это превратилось в сексуальное извращение. Этот же убийца умерщвляет свою жертву в течение первого часа. Это быстро и относительно безболезненно. И только после смерти он начинает изнурительный процесс отделения конечностей.

Эллиот моргает, глядя на меня, и кажется, его сейчас стошнит.

— Коп на той неделе был прав: ты работаешь не по той профессии.

Пожав одним плечом, я забираю свой блокнот.

— Строить предположения и складывать кусочки пазла — тоже часть моей работы.

Вдали лает полицейская собака.

— Что ты выяснил? — спрашиваю я Эллиота, который резко поворачивает ко мне голову.

— Немного. Тело обнаружил пожилой выгульщик собак. Пока зацепок нет. Разве что на этот раз убийца был в других ботинках, на размер больше обычного.

Мои глаза расширяются.

— Я, блять, так и знала!

— Что знала? — Эллиот следует за мной, пока я пробираюсь сквозь толпу, чтобы получше разглядеть мост.

— Он пытается скрыть свою личность. Он близок к расследованию. Слишком близок, — бормочу я себе под нос, внимательно изучая работающих неподалёку офицеров и судмедэкспертов. По спине пробегает холодок.

— Думаешь, он здесь?

— Не думаю. Я уверена. Наш убийца не захотел бы пропустить собственную выставку.

Эллиот неуверенно усмехается у меня за спиной, пока я лихорадочно пишу в блокноте.

— Тебе стоит рассказать о своих теориях Джеймсу. Он будет в восторге.

— Это всего лишь теории, Эллиот. — Я переворачиваю страницу, ругая себя за покупку карманного блокнота. — Я могу ошибаться.

— А можешь и оказаться права.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его изумрудным взором. В нем что-то искрится. Огонь, от которого у меня горят щеки. Я отвожу взгляд и засовываю блокнот в карман.

— Ты хороший репортер, — говорит он, делая шаг ближе.

Я не могу встретиться с его взглядом. Вместо этого я смотрю на его грудь, скрытую пальто.

— Расскажи Джеймсу о своих теориях, Саванна. — Ловким движением он запускает руку в мой карман и достает блокнот. — Или я покажу ему твои записи. Это слишком хорошо, чтобы замалчивать. — Он размахивает блокнотом передо мной, словно подчеркивая свою мысль. — Это может открыть тебе многие двери.

Он уходит, и я смотрю на его удаляющуюся спину, прежде чем крикнуть:

— Верни его.

— Не верну, пока ты ему не расскажешь, — отвечает он через плечо. — Увидимся завтра на работе, — говорит Эллиот из машины, когда я собираюсь захлопнуть дверь.

— Спасибо, что подвез. — Я смотрю через крышу и вижу, как полицейские паркуются дальше по дороге.

Эллиот отъезжает от обочины, и фары его машины тают в угасающем дневном свете.

Поворачиваясь, чтобы подойти к дому, я чувствую, как по всему телу бегут мурашки, и замираю, вглядываясь в сосны. Завораживающая смесь оранжевых, розовых и желтых оттенков просачивается сквозь ветви, напоминая, что скоро солнце полностью скроется за горизонтом.

Мой взгляд падает на коричневую квадратную коробку у входной двери.

Издалека она выглядит безобидной, как посылка, оставленная почтальоном. Я колеблюсь, когда порыв ветра пронизывает меня до костей.

Я ничего не заказывала.

В последний раз оглянувшись, я поднимаюсь по ступенькам крыльца и смотрю на коробку, замечая розу сверху и размазанный кровяной подтек под ней.

— Блять, — шепчу я, и дыхание вырывается из моих легких маленькими видимыми клубами пара.

Страх впивается в меня острыми когтями.

Пока копы в машине не заподозрили неладное, я поднимаю посылку и, прижимая ее к груди, роюсь в кармане в поисках ключа от дома. Я стараюсь выглядеть максимально спокойной, но руки трясутся, и я чуть не роняю ключ, вставляя его в замок.

Мне каким-то образом удается открыть дверь, не устроив истерику на крыльце на виду у полиции через дорогу.

Едва дверь закрывается за мной с обманчиво тихим щелчком, я бросаюсь на кухню и кладу посылку на стол.

Я мечусь по комнате, грызя ноготь.

Что мне делать?

То, что в этой коробке, — не к добру. На ней, блять, кровь.

Робби невменяем — настоящий монстр за своей греховной улыбкой, от которой трусики воспламеняются.

А я позволила себе забыть об этом.

Я запускаю пальцы в волосы и тяну пряди, пока кожа головы не начинает колоться, как иголками, затем снова начинаю метаться, раздумывая, что, черт возьми, делать.

Стоит ли рассказать Чапмену? Нет, абсолютно нет. Что бы ни случилось, я никому не скажу.

Я замираю и смотрю на коробку. Почему я защищаю Робби? Почему? Потому что он ласкал меня в снегу?

Я кусаю губу, затем бросаюсь вперед и разрываю коробку. Картон рвется, позволяя заглянуть внутрь.

В шоке я отшатываюсь и прижимаю руку ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу крик. Обжигающие слезы застилают глаза, когда до меня доходит истина.

Я никогда раньше не видела изувеченные тела, и это делает все слишком реальным, словно занавес над прошлым Робби отдернули, чтобы показать его истинное лицо.

Паника впивается острыми когтями в мое хрупкое сердце, и я сгибаюсь пополам, учащенно дыша.

Вот почему его держали под замком почти два десятилетия. Вот тот ужас, что сидел напротив меня каждую среду на протяжении месяцев.

Это садист.

Монстр.

Мой злодей.

Я выпрямляюсь и делаю шаг ближе к столу. Сердце колотится так сильно, что я почти не слышу машину, проезжающую за закрытыми шторами.

Я отрываю крышку и заглядываю внутрь, на обезглавленную голову, усеянную ожогами от сигарет. Носа нет, как и ушей. Языка тоже нет. Я смотрю на него, где он лежит рядом с головой.

— Ты доила коров на ферме, да? — в груди мужчины раздается низкий звук, прежде чем он делает очередную длинную затяжку сигаретой. Пепел парит в воздухе.

Опустив глаза, я киваю, сосредоточившись на том, какой мой плюшевый мишка мягкий. Конечно, он не позволяет мне оставить его. Они никогда не позволяют.

Он вырывает его из моих рук, затем хватает мою худенькую ладонь и спускает свои джинсы.

— Покажи, как хорошо ты умеешь доить коров.

Моя маленькая ручка дрожит. Я пытаюсь вырваться, хныча, но папин друг сжимает меня крепче, двигая своей потной большой рукой поверх моей.

— Вот так, принцесса. Длинными движениями, прямо как с коровами.

Это определенно тот самый мужчина. Я бы узнала это лицо где угодно, даже без ушей, носа и языка, изрыгавшего такие грязные слова.

— Ты так хорошо ее доишь, девочка.

Разворачиваюсь, хватаюсь за край стола и меня рвет.

35

Робби

Я сижу верхом на спинке металлического стула, терпеливо ожидая, когда этот ублюдок очнется. Несмотря на прошедшие десятилетия, один из моих любимых заброшенных складов