до сих пор стоит нетронутым, словно всё это время ждал моего возвращения. И вот мы здесь, наблюдаем за последним моментом покоя, который этот человек когда-либо познает. Отныне он будет знать только боль и страдания.

Марк Арчер — лучший друг Кита Кэмпбелла и тогда был мудаком, а теперь стал еще большим монстром.

Похрустывая шеей, я сжимаю челюсти. Каждое нервное окончание в моем напряженном теле горит. Я чертовски готов к нему.

К тому времени, как он наконец начинает шевелиться, порывы ветра через дыру в крыше в дальнем конце здания заносят в помещение снежную крупу. Холодно, но я настолько взвинчен, что не чувствую этого, хотя мое дыхание застывает в воздухе белым паром.

— Что… — начинает он, моргая и осматривая комнату. — Какого черта? — Затем до него, кажется, начинает доходить, что что-то серьезно не так. Он смотрит вниз на свое голое тело и на веревки, которыми он привязан к металлическому стулу. — Что это, блять, такое? — Он пытается вывернуться, и его взгляд взлетает ко мне, глаза расширяются от узнавания, когда я медленно поднимаюсь со своего места. — Хэммонд? Робби Хэммонд?

— Давно не виделись, дружище.

— Но ты же в тюрьме. Тебя поймали. — Его попытки вырваться становятся все отчаяннее, а в глазах поселяется ужас.

Когда я делаю шаг ближе, он вздрагивает и заметно отшатывается. Я приседаю на корточки перед ним, делая вид, что изучаю изогнутый охотничий нож в своей руке.

— Меня и правда поймали, но я сбежал. — Я улыбаюсь ему, направляя лезвие в его сторону. — Ты причинил вред моей девочке.

— Что? — выпаливает он, откидываясь назад так сильно, как только может, чтобы отстраниться от ножа. — Какая девочка?

— Дочь Кэмпбелла. — Я склоняю голову набок, наблюдая, как он борется с веревками. Это бесполезно. Он не сбежит, пока я не закончу с ним.

Его глаза расширяются, и он открывает рот, без сомнения, чтобы изрыгать ложь, но я обрываю его:

— Я всегда знал, что ты мудак, Арчер. Но я никогда не принимал тебя за растлителя малолетних.

— А теперь ты меня судишь? — выплескивает он, и сквозь пелену страха прорывается ярость. — Ты убил кучу женщин.

— Я никогда не называл себя ничем иным, кроме как хладнокровным монстром. — Я поднимаюсь во весь рост.

Вспотевший Арчер начинает заикаться, когда я расстегиваю джинсы и опускаю молнию.

— Слушай, чувак, мне жаль. Это было давно, прямо как у тебя с теми девчонками. Мы оба изменились… — Его слова превращаются в бульканье, когда я спускаю ему на лицо, устраивая ему золотой душ, чтобы согреть перед тем, как разрезать на куски.

Закончив, я застегиваюсь и провожу рукой по волосам.

— Ты знаешь, как же я скучал по убийствам? По этому грёбаному драйву?

Весь в моче, он осыпает меня отборным матом. Я сжимаю его волосы в кулак и прижимаю нож к его щеке, рыча ему в лицо:

— Я с наслаждением буду резать тебя медленно.

— Что ты, блять, делаешь? — спрашивает он, когда я хватаю его руку и силой разгибаю пальцы. — Какого черта? Отпусти меня, Хэммонд!

Придерживая его палец, я медленно провожу языком по нижней губе.

— Блять, мужик, давай поговорим. Я же ей физически не навредил. Можешь сам посмотреть. На ее теле нет ни единого шрама. Это было просто невинное развлечение. Я ее не трахал. Не то что Кит и Дэйв.

Вдыхая воздух, я смакую запах страха, а затем одариваю его своей самой леденящей улыбкой.

— Будет всего лишь чуточку больно.

Его крик пронзает всё здание, и птицы срываются с насиженных мест на крыше, когда я вгоняю нож под ноготь. Я сдираю его, тихонько посмеиваясь.

— После этого мне потребуется хорошенько, жестко трахнуться.

Хватая следующий палец, я не жду, пока он перестанет рыдать, прежде чем засовываю лезвие под ноготь и отделяю его от ногтевого ложа. Я повторяю процесс с каждым пальцем, пока все десять окровавленных ногтей не оказываются разбросанными на цементном полу среди сухих листьев и мусора.

Я шлепаю его по лицу.

— Мы только начинаем. Не вырубайся на мне пока что. — Переставив свой стул, я плюхаюсь на сиденье, снова расстегиваю ремень, освобождаю свой ноющий член и сжимаю его в окровавленном кулаке.

— Ты, блять, больной, — харкает Арчер, пока я дрочу перед ним.

— У всех свои тараканы, — с хриплым ворчанием признаю я. — Тебе нравится осквернять невинные души. А мне — причинять боль. — Сознание заволакивает, рисуя самую яркую, восхитительную картину: моя Саванна, разложенная передо мной голая, ее розовая киска выставлена напоказ для меня. Я стону, яростнее роботая рукой, представляя ее бледные ляжки, испачканные кровью и спермой.

— Что ты, черт возьми, теперь делаешь? — почти кричит Арчер, когда я отпускаю свой твердый член и подхожу к нему.

— Скажи мне, — мрачно шепчу я, снова хватая его за руку. — Что тебе больше всего в ней нравилось тогда?

— Ты ненормальный, Хэммонд. Клинический псих. Что ты, блять, творишь?

Похрустев шеей, я отсекаю ему палец ножом. Ржавое, затупившееся лезвие уже не такое острое, как раньше, и требуется усилие, чтобы отрезать все десять пальцев на его руках.

К тому времени, как я заканчиваю, с моего члена капает предэякулят.

Я откидываюсь на сиденье, швыряю большой палец обратно в него и хватаю свой член, начиная наяривать его ноющую длину. Он уже почти без сознания и едва может держать голову.

Закусив губу, я свободной рукой опускаюсь вниз, чтобы пощипать свои яйца, — мне нужна доля боли, чтобы кончить.

Стоны Арчера от боли смешиваются со звуком шлепков кожи и моим глубоким кряхтением, создавая симфонию извращенного зла. Я запрокидываю голову между плеч и ускоряю темп, яростно работая своим членом так, что вены на предплечье вздуваются.

Я бы хотел, чтобы Саванна была здесь, на коленях, с ее хорошеньким маленьким ртом, открытым и готовым принять мою сперму.

Поднявшись на ноги, я подхожу к Арчеру и бью его по лицу, чтобы привести в чувство.

— Ты заставлял ее глотать твою сперму?

— Да.

Боевой дух покинул его. Я разочарован. Я думал, что потребуется больше времени, чтобы сломить его, но вот он, добровольно признающий, какой он, блять, урод внутри.

— Мы называли это «Подои корову».

Моя рука на члене замирает, пока что-то уродливое клубится у меня внутри.

— Вы что делали?

— Мы превратили это в игру. — Его слабый голос едва слышен. — Я изменился, Хэммонд. Я больше не занимаюсь такой херней. Но ты не изменился ни капли. Ты причинишь боль этой девочке, прямо как тем другим. Ты не можешь любить женщину, не калеча их.

— Что ж… — я возобновляю