узлы, которые, казалось, невозможно распутать. Я вкладывал в него частицу себя — не душу, нет, но отпечаток. Свою волю.

Плетение коснулось марионетки. Металл засветился изнутри тусклым, серебристым светом, который пробежал по всем пластинам, по всем сочленениям, сосредоточился в глазах. Пустые прорези наполнились сиянием — холодным и бесстрастным.

Тишина открыла глаза.

Она смотрела на меня. Без страха, без любопытства, без какого-либо узнавания. Она просто… смотрела. Ждала приказа.

— Встань, — сказал я.

Марионетка поднялась. Движения были плавными, почти живыми, но в них чувствовалась неестественная точность. Ни одного лишнего жеста, ни одного колебания. Она стояла передо мной, и я чувствовал, как её сознание, пустое и чистое, касается моего, ожидая наполнения.

— Ты — Тишина, — сказал я, и каждое слово было словно плетением, вплетавшимся в её разум. — Ты — моя тень. Мои глаза и уши. Мои руки. Ты не знаешь страха, не знаешь сомнений, не знаешь жалости. Ты исполняешь мои приказы. Всегда!

Марионетка кивнула. Один раз. Коротко. Точно.

— Хорошо, — я убрал инструменты, закрыл ящики. — Пора испытать тебя в деле.

Учитывая где мы находимся, почему-то я знал, что такой шанс обязательно представится…

Мы вышли из мастерской в ту же ночь. Небо над столицей было чистым, звёзды мерцали холодным светом, но в трущобах царила тьма, такая густая, что её можно было резать ножом. Тишина шла за мной, едва касаясь земли, не издавая ни звука.

Разумеется, на неё был накинут такой же плащ как у меня, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Куда мы идём? — спросил Широ, выглядывая из-за ворота плаща.

— Проветриться, — ответил я, сворачивая в переулок, который вёл в самое сердце трущоб. — Тебе тоже стоит посмотреть, как живут люди, которым не повезло родиться в богатых кварталах.

Трущобы столицы — это отдельный мир. Мир, о котором предпочитают не говорить в гостиных аристократов. Мир, который пытаются не замечать чиновники и стража. Здесь царили свои законы — законы выживания. Голод, болезни, отчаяние — вот что было главными обитателями этих улиц.

Я шёл и смотрел. Люди спали прямо на земле, прижимаясь друг к другу, чтобы было теплее. Дети с провалившимися щеками сидели у стен, глядя на мир пустыми глазами. Старики, оставленные семьями, доживали последние дни в грязи и холоде. А где-то в глубине, за покосившимися заборами, слышались крики — кто-то бил кого-то, кто-то плакал, кто-то смеялся безумным смехом.

Иногда встречались приюты. Небольшие здания, в которых церковь или богатые благотворители пытались хоть как-то облегчить участь несчастных. Я заглянул в один из них — через окно, затянутое паутиной. Внутри, на деревянных нарах, спали десятки людей, вжавшись друг в друга. Тесно, грязно, холодно. Но это было лучше, чем улица. Лучше, чем умирать под дождём, сжимая в руках последнюю монету, на которую не купишь даже кусок хлеба.

Разумеется, были тут и приюты организованные Гильдией. Как и суповые кухни для бедных. Но их было слишком мало. Слишком мало для тысяч людей, которые каждую ночь боролись за жизнь. Я собирался это исправить. Но нужно было время. Я ведь тоже не всемогущий. Не говоря уже о том, что нельзя было спешить и привлекать к себе лишнего внимания.

— Кроу говорил, что в его молодости приютов было больше, — тихо сказал Широ. — Но потом империя урезала финансирование. Сказали, что деньги нужны на армию.

— Всегда есть оправдания, — ответил я, отворачиваясь от окна. — Всегда есть кому отдать приоритет. Бедные — самый бесправный слой. Их голоса не слышны. А если и слышны — их никто не слушает. Кому как не мне, знать подобное.

Я двинулся дальше. В глубину трущоб, туда, где даже днём было опасно. Туда, где собирались те, кого общество выплюнуло и растоптало. Воры, убийцы, насильники. Отбросы, которые кормились за счёт ещё более слабых.

Именно там я услышал крик. Он был тихим — не тем криком, который зовёт на помощь, а тем, который уже потерял надежду. Детский голос, сорванный до хрипоты. Плач. И грубый мужской смех.

Я ускорил шаг. Тишина двигалась за мной, как призрак.

Мы вышли на небольшую площадку — грязную, заваленную мусором. В центре, у догорающего костра, стояли четверо. Взрослые мужчины. Грязные, оборванные, с пустыми глазами, в которых не осталось ничего человеческого. А на земле, между ними, лежали двое. Мальчик и девочка. Лет семи-восьми. Их одежда была разорвана, на лицах — синяки и ссадины. Они дрожали — от холода, от страха, от боли.

— Давай, малышка, не бойся, — один из мужчин наклонился к девочке, и его рука потянулась к её горлу. — Мы же не кусаемся… почти.

Девочка закричала. Тихо. Безнадёжно.

И в этот миг я понял, что не могу смотреть на это со стороны. Кроу учил меня холодному расчёту, учил, что эмоции мешают принятию решений. Но он же учил меня другому — защищать тех, кто не может защитить себя. И сейчас пришло время вспомнить этот урок.

— Тишина, — сказал я, и мой голос прозвучал в ночной тишине как приговор. — Убей всех взрослых.

Марионетка сорвалась с места.

Она была быстра. Невероятно быстра. Я едва успевал следить за её движениями. Первый мужчина упал замертво, его голова повернулась под неестественным углом. Второй захрипел, когда тонкая металлическая рука пробила его грудь насквозь. Третий попытался бежать, но не сделал и трёх шагов. Тишина догнала его и сломала позвоночник одним ударом.

Остался четвёртый. Тот, который тянул руки к девочке. Он замер, глядя на то, как его товарищи падают один за другим. Его лицо было белым, а глаза безумными.

— Кто… кто здесь? — закричал он, озираясь по сторонам. — Выходи! Выходи, трус!

Я вышел из тени, подойдя ближе.

— Ты… ты не посмеешь, — прошептал он, пятясь. — Я… я никого не трогал. Это… это не я.

— Врёшь, — сказал я, и в моём голосе не было ни гнева, ни жалости — только холодная констатация факта. — Я всё видел. И слышал. И наказание для такого как ты, может быть лишь одно. И ты сам знаешь какое…

— Нет! — он попытался бежать, но споткнулся о тело своего товарища и рухнул на землю. — Пощади! У меня дети! Жена!

— У этих детей тоже есть родители, — я кивнул на мальчика и девочку, которые смотрели на меня огромными от страха глазами. — Или были. Пока