Но главный тезис речи Ф.Н.Плевако заключался даже не в этом. Фёдор Никифорович никогда не стал бы звездой российской адвокатуры, допускай он в уголовном процессе неоднозначную трактовку происходящему. Плевако великолепно воспользовался в своих интересах объединением Александры Максименко и Аристарха Резникова общим обвинением.

Адвокат выстроил блестящую логическую цепочку примерно по такой схеме: только наличием серьёзных улик можно обосновать привлечение к суду группы обвиняемых — отравление, тем более такое, как в случае с Николаем Максименко, не требует групповых действий — и поэтому нет причин полагать, что обвиняемые действительно действовали вдвоём, отравить мог самостоятельно любой из них — а если отравитель один, то второй — невинная жертва юридической ошибки — а если это так, то нельзя принимать обвинение в формулировке, предлагаемой прокурором. Плевако справедливо указал: «К чему сюда позвали Резникова? Надо обвинять мою клиентку, а для Резникова искать иной формы — пособничества! Если яда дать подсудимая не могла, то нет места и содействию».

Логика Ф. Н. Плевако была безупречна, он точно теорему доказал присяжным. Суд еще не закончился, но уже всем стало ясно, каким должен быть его справедливый приговор.

И действительно, 20 февраля 1890 г. присяжные заседатели вынесли оправдательный вердикт.

Посрамление полицейских властей было колоссальным. Действительно, при первом взгляде на «дело Максименко» казалось, что оно просто и очевидно; улики против обвиняемых выглядели красноречивыми и убедительными. Но процесс в Ростове показал наглядно, как много может сделать грамотная защита против плохо поставленного обвинения. Шестнадцать месяцев возни прокурорского обвинения оказались практически безрезультатными. Т.о. преступление в доме Максименко, выражаясь юридическим языком, было наличным (т.е. действительно совершённым), но преступник так и остался не назван.

Прокурор Таганрогского окружного суда принес протест и потребовал пересмотра дела. Правительствующий Сенат кассировал дело и постановил пересмотреть его на новом процессе. Обвиняемые не вышли на свободу, оправдательный приговор был отменен, и дело было направлено в Харьковский окружной суд.

Тем самым «дело Максименко» перешло в новую фазу.

Понимая, что весьма уязвимым местом обвинения является то, что химическую экспертизу дважды выполнял один и тот же специалист, прокуратура поручила провести новое — третье по счету! — судебно — химическое исследование внутренних органов покойного профессору Лагермарку.

Дубровины для защиты Александры Егоровны Максименко приглашают присяжного поверенного Санкт- Петербургской судебной палаты Николая Иосифовича Холева. «Дело Максименко», как и «дело Мироновича», очень интересно именно тем, что в нём приняли участие известнейшие отечественные юристы той эпохи. Как и Ф.Н.Плевако, Н.И.Холев принадлежал к плеяде прославленных адвокатов конца 19-го столетия. В высшей степени любопытно проследить, как на почти во всём идентичной фактологической базе, нисколько не копируя друг друга, выстраивают защиту разные адвокаты.

Экспертиза профессора Лагермарка подтвердила факт прижизненного попадания яда в организм Николая Максименко. Мышьяк был обнаружен в тех органах, куда он мог попасть только с током крови (сердце и легкие). С этой стороны никаких неприятных сюрпризов для прокуратуры не было.

Чтобы избежать чрезвычайно неприятных «проколов», подобных тому, что произошел с Левитским на первом суде, обвинение решило не вызывать своих свидетелей в суд, а ограничиться зачитыванием их письменных показаний в ходе заседаний. Это лишало защиту мощного средства противодействия — непосредственного допроса в зале суда — и позволяло сгладить многие шероховатости показаний. Прежде всего, эта мера касалась Левитского, на примере которого можно убедиться в правильности народной мудрости, гласящей: «Услужливый дурак опаснее врага».

Вердикт, который предстояло вынести присяжным, предполагал ответы на два вопроса: 1) доказан ли факт преступления? и 2) доказано ли совершение этого преступления наличными подсудимыми?

Если на первом процессе адвокат Ф.Н.Плевако очень осторожно касался научных аспектов экспертиз, понимая опасность вторжения в область, лежащую вне его компетенции, то сейчас Н.И.Холев дал бой решительно по всем пунктам обвинения.

«Профессор Лагермарк, обсуждая химические анализы, признал поступление мышьяка в тело прижизненным. Помня, что Лагермарк — профессор химии, приглашённый только для экспертизы судебно — химической, я считаю себя вправе совершенно игнорировать его заключения, выходящие за пределы и его специальности, и его роли в этом процессе», — заявил не моргнув глазом адвокат.

В затяжную дискуссию о характере венерических заболеваний подсудимых вступил адвокат с доктором Португаловым. На первом процессе защита посчитала за благо уклониться от разбирательств по этому пункту. Тогда Аристарх Резников лишь заявил, что никогда не лечился у Португалова. Защита возбудила ходатайство об истребовании всех рецептурных книг местных аптек, но тема эта сразу же потеряла свою актуальность, поскольку врач заявил, что лечил Резникова негласно, выписывая рецепты на другое имя.

Теперь же Н.И Холев предложил рассмотреть «те основания, которые дали право ему (т. е. Португалову) заявлять об однородных и зависимых болезнях подсудимых». Он довольно глубоко уклонился в область гинекологии и венерологии и даже к профессору Патенко обращался прямо в ходе заседания за некоторыми разъяснениями (хотя, следуя логике самого же Холева, паталогоанатом не мог выступать консультантом в вопросах гинекологии). Версия адвоката сводилась к тому, что Аристарх Резников никогда не болел триппером, а бели Александры Максименко не заразные, а хронические, причина которых кроется в имевшем место в 1886 г. выкидыше. На эту же тему опрашивались адвокатом и врач Ростовской тюрьмы Красса, и известный в городе врач Лешкевич, лечивший семью Дубровиных. В конечном итоге, поскольку Португалов не производил микроскопического исследования, адвокат Александры Максименко прямо указал ему, что тот не имеет права утверждать, будто бели обвиняемой имели трипперную природу.

Следующим, безусловно, очень важным шагом Н.И.Холева явилась спровоцированная им полемика о природе обнаруженного во внутренностях покойного мышьяка. Тут надо пояснить, что в аппарате Марша, использованном при проведении экспертиз, появление серебристого налёта соответствует не только мышьяку, но и сурьме, и ртути. Ртуть в теле должна была появиться, ибо для обеззараживания рук и инструментов доктор Красса использовал сулему (дихлорид ртути),в которой их и вымыл прямо над разрезанным телом. Холев восстановил в деталях всю процедуру первого анатомирования: когда именно были вымыты руки и инструмент, сколько было использовано сулемы, когда изымались фрагменты органов, когда было зашито тело, переворачивалось ли оно при одевании, вытекало ли что-либо через шов и т. д. и т. п. После долгого опроса свидетелей, в т.ч. и полицейских, стало ясно, что в кишечной полости должно было остаться до полулитра раствора сулемы, который мог воздействовать на внутренние органы в течение двух с половиной часов до того момента, как они были изъяты и помещены на хранение в Новочеркасскую окружную аптеку. Ртуть из этого раствора должна была быть обнаружена при судебно-химическом исследовании в виде чёрного осадка на фильтре. Этого, однако, не произошло или не нашло отражения в актах трёх экспертиз. И Роллер, и Лагермарк, и даже Патенко немало потрудились, пытаясь найти объяснение тому, почему же ртуть не была обнаружена.

Сам Н. И. Холев предложил решение этой загадки в высшей степени оригинальное. Он высказал предположение, что аптекарь, выдавая препарат, просто-напросто перепутал склянки и выдал вместо сулемы — мышьяк. Именно так этот яд и попал в тело Николая Максименко! «Это фальсификация преступления!» — патетически воскликнул адвокат. Момент этот можно было бы назвать кульминацией всего процесса, если бы, конечно, не явное попрание здравого смысла такого рода вольным допущением. Действительно, мышьяксодержащие препараты и сулема всегда хранятся вместе (в сейфе или опечатанном шкафу), поскольку это сильные яды. И аптекарь мог, наверное, вместо одной банки вытащить другую; но ему требовалось помимо этого ещё и приготовить раствор. Трудно предположить, что он не прочитал надпись на ярлыке и не удостоверился, с каким именно веществом работает.

В принципе, при всей своей оригинальности теория адвоката о случайной замене сулемы мышьяком не вызвала сколь-нибудь горячего энтузиазма в зале. Сами по себе медицинские ошибки далеко нередки. И совсем неслучайно через несколько десятилетий в медицинской практике утвердился обычай подкрашивать раствор сулемы, благодаря чему он приобретал нежно — розовый цвет. Проблема заключалась в другом, а именно в том, что предположение Холева не объясняло попадания мышьяка в органы, расположенные в грудной клетке. Даже если допустить на миг,