сыном и уверяла полицейского в естественной причине случившегося. Впрочем, свидетелей, видевших труп утопленника, в селе уже не осталось: отец ребёнка и священник, его отпевавший, умерли, соседи же отговаривались незнанием деталей. Всё это чрезвычайно заинтересовало полицейского. С удивительной проницательностью Рагозин заподозрил в сбивчивом рассказе матери и её волнении страх из-за возможной расправы вотяков. Хотя мать погибшего так и не признала ритуальную подоплёку смерти сына, урядник написал рапорт, в котором заявил, что не верит ей. Рапорт не только попал в официальное следственное производство, но впоследствии фигурировал и в обвинительном заключении, и в судах по делу «о мултанском жертвоприношении» как документ, доказывающий реальность принесения вотяками человеческих жертв. Сам Рагозин вызывался в суды как свидетель обвинения, хотя, повторим, этот человек не мог даже устно объяснить, кого же и в чём именно уличают его бестолковые розыски.

Впрочем, история с «рагозинским расследованием» произошла несколько позже описываемых событий. В конце мая и в июне 1892 года полиция деятельно занималась розысками в Старом Мултане. Первыми жертвами активности деревенских детективов стали… два местных дурачка: Михаил Титов и Константин Моисеев. Понятие «деревенские дурачки» надлежит понимать буквально — это были молодые люди с врождёнными дефектами личности, в любом сколь-нибудь крупном человеческом сообществе можно видеть таких людей. Они абсолютно безопасны (опасные для окружающих просто не выживают в деревенском коллективе), способны выполнять монотонную крестьянскую работу, и деревенская община обычно относится к дурачкам вполне терпимо. Во всяком случае, обидеть такого жалкого человека считается большим грехом, и даже крестьянские дети воспитаны таким образом, что никогда не смеются над убогими. И вот именно с задержания двух местных дурачков взыскательная полицейская власть начала розыск убийц, помогавших Моисею Дмитриеву в заклании бедного Конона Матюнина.

Михаил Титов был племянником самого пожилого жителя Старого Мултана — Андрея Григорьева. Григорьев по слухам, собранным полицейскими, был самым известным местным шаманом. Так что арест Титова в каком-то смысле можно считать неслучайным. Но вот чем уряднику Соковникову не понравился Константин Моисеев, сказать трудно. Ясно было с самого начала, что ни Титов, ни Моисеев не могли принимать участия в убийстве Матюнина именно в силу присущих им умственных болезней. Тем не менее, повторим, именно с них начался розыск. Надо сказать, что Соковникову деятельно помогал волостной старшина Попугаев.

Обоих молодых людей бросили в «холодную», в погреб. Запугиваниями и бранью заставили отвечать на вопросы (Михаила Титова, кстати сказать, ещё и побили). Константин Моисеев вроде бы вспомнил, что как-то под вечер в начале мая в Старый Мултан привёл какого-то нищего Семён Красный. Последний был сотским, главой крестьянской общины, и отвечал в деревне за всё: назначал селян в наряды, следил за отправлением повинностей и прочим. Семён Красный (другая его фамилия — Иванов) отвёл нищего бродягу к суточному дежурному, в обязанности которого входило размещение в своём доме проезжающих через деревню. Все путешественники «по казённым надобностям» останавливались на ночлег в «казённой квартире», а те, кто путешествовал частным образом, должны были ночевать у суточного дежурного. Таковым в ночь на 5 мая в селе Старый Мултан был Василий Кондратьев. Таким образом, полицейские допросом Моисеева добились свидетельства сразу против двух человек — сотского Семёна Красного (Иванова) и суточного дежурного Кондратьева, каковых и арестовали.

Побитый после отсидки в «холодной» Титов признал, что «дедушка Акмар» (то есть шаман Андрей Григорьев) занимается надомным лечением и к нему приходят за разными травами и снадобьями люди из других деревень. От племянника допрашивавшие узнали фамилии двух пациентов сельского лекаря. После этого полицейские явились в дом Андрея Григорьева (Акмара) и арестовали 90-летнего деда. За что именно? Во-первых, за то, что тот был колдуном, а во-вторых, за то, что обманывал полицию, утверждая прежде, будто никого не лечит.

После этого Титов и Моисеев были выпущены на свободу.

Собирая и сортируя различные сведения о задержанных (термин «анализируя» здесь явно не годится, ибо никакого анализа сыщик не проводил), Соковников узнал о том, чем занимался Моисей Дмитриев, хозяин родового шалаша, в начале мая 1892 года. Занятия эти оказались, по мнению урядника, весьма подозрительны: 5 мая Дмитриев повёз вместе с женой муку на мельницу, причём его дорога пролегала неподалёку от той лесной тропинки, на которой был найден обезглавленный труп Матюнина (если быть совсем точным, тропинка вела через болото и отходила от дороги, которая шла вокруг леса). А уже 7 мая Дмитриев отправился в лес по ягоды со своим окровавленным пестерем. Соковников глубокомысленно предположил, что 5 мая Моисей Дмитриев вывез в лес труп Матюнина, а через день — во время похода за ягодами — уничтожил голову убиенного.

Во время похода в лес 7 мая Моисея Дмитриева сопровождал некий Кузьма Самсонов, личность весьма примечательная и не последняя в деревенской иерархии. Это был неофициальный забойщик скота, человек, которого селяне приглашали забить свинью или корову. Убить крупное животное, пусть даже домашнее — это своего рода искусство, подразумевающее обладание специфическими знаниями и практическими навыками; далеко не каждый здоровый мужик сможет убить свинью одним ударом ножа в сердце. Самсонов крови не боялся, глаз имел точный, руку — твёрдую. Ход размышлений урядника Соковникова, думается, особо расшифровывать не надо: Кузьма Самсонов оказался назначен в вотяцкие палачи. Именно он, согласно полицейскому сценарию, убивал Матюнина в родовом шалаше Дмитриева.

Так Кузьма Самсонов пополнил список арестованных. Достойно упоминания то, что жена Моисея Дмитриева, якобы вывозившая вместе с мужем труп Матюнина в лес, арестована не была. Хотя, казалось бы, с полицейской точки зрения эту женщину можно было смело обвинять как в соучастии, так и в недонесении. Тем не менее жена Дмитриева, вместе с ним ездившая на мельницу 5 мая, осталась на свободе, а Кузьма Самсонов, ходивший с ним в лес 7 мая, попал под арест.

Таким образом, к июлю 1892 года в Старом Мултане сидели под арестом уже пять вотяков: Моисей Дмитриев, Андрей Григорьев (Акмар), Семён Красный (Иванов), Василий Кондратьев и Кузьма Самсонов. И светлые полицейские умы не придумали ничего лучше, как время от времени подсаживать к ним местную вотяцкую молодёжь для того, чтобы «подсадные» пересказывали арестантские беседы. Во всём мире для этого, правда, используются специальные люди, незнакомые арестантам и не имеющие с ними ничего общего, но мултанским «следопытам» чужой опыт был не нужен — им своего было не занимать. «Подсадные» полицейским так ничего интересного и не рассказали, но даже несмотря на это, никто из расследователей так и не понял, что использованный приём получения сведений в данном деле был изначально негоден.

Между тем проведённые медицинской палатой исследования пестеря и кафтана Моисея Дмитриева показали, что крови на них нет. Бурые следы, принятые за кровавые, на самом деле принадлежали ягодному соку. Данное заключение лишало всякого смысла заключение Дмитриева под стражу, поскольку все обвинения в его адрес представлялись не только косвенными, но и голословными.

Дабы изыскать новые улики, было решено провести ещё один обыск как в доме Моисея Дмитриева, так и в принадлежавшем ему «родовом шалаше». Этот обыск был проведён 16 августа 1892 года. К делу в качестве вещдоков были приобщены деревянные миски, корыто, металлический таз — те ёмкости, в которые вотяки спускали кровь жертвенных животных; помимо побуревших следов застарелой крови, на этой посуде были найдены налипшие перья птицы и шерсть животных. Шерсть, напоминавшая видом человеческие волосы, была отдана на медицинскую экспертизу, которая подтвердила её животное происхождение.

По большому счёту августовский обыск ничего следствию не дал, поскольку запачканная кровью посуда ни в чём не изобличала Моисея Дмитриева (в 1892 году судебная медицина не умела ещё отличать кровь животных от человеческой). В принципе, такого рода посуду модно было отыскать в любом крестьянском хозяйстве. Тем не менее изъятые предметы остались приобщены к делу и впоследствии фигурировали в суде.

Разумеется, у всякого разумного читателя в этом месте должен возникнуть вопрос: на каком основании к делу приобщаются вещественные следы, не являющиеся существенными для понимания обстоятельств происшествия (а именно так дореволюционная криминалистика трактовала значение слова