источник сообщённых им сведений и наличие личной заинтересованности в исходе рассмотрения дела. В качестве источника свидетель назвал… некоего нищего вотяка, с которым он вместе пил водку 10 лет назад, то есть в 1882 году. Ни имени этого вотяка, ни места его жительства Кобылин не знал. Просто за десять лет до «мултанского дела» он пил водку в придорожном трактире и, будучи в подпитии человеком весьма щедрым, угостил стопариком какого-то вотяка-бродягу. Тот в благодарность за проявленную милость поведал ему содержательный рассказ о вотяцких жертвоприношениях (не надо смеяться, ведь это свидетельство попало в обвинительное заключение по делу, которое, согласно определению, «является собранием существенных улик»! Хотя, если признавать такие заявления за «существенные улики», то осудить можно вообще любого человека).

Примечательно, что дореволюционное отечественное право весьма скептически относилось к такого рода заявлениям. Для них существовало особое юридическое определение — «утверждение, сделанное с чужих слов». Такого рода утверждения не принимались в качестве доказательств. И тем абсурднее, ненормальнее выглядит то обстоятельство, что в данном случае заявления Кобылина были приняты на веру полностью и безоговорочно; они фигурировали в обвинительном заключении, словно были сделаны непосредственным свидетелем вотяцких жертвоприношений.

Но помимо того, что заявление Михаила Кобылина делалось с чужих слов, существовал ещё один важный момент, фактически лишавший это заявление ценности с юридической точки зрения. Дело было в том, что Кобылин имел причину говорить о вотяках плохо: предыдущей осенью он был уличён в обмане своих односельчан при разделе зерна из так называемого «хлебного магазина». Последний был создан властями для поддержания сельхозпроизводителей в условиях двухлетнего хлебного недорода. Поскольку в Старом Мултане население было весьма зажиточно, то свою квоту сельчане в течение весны и лета 1891 года не выбрали. Остаток они решили разделить осенью.

Кобылин, будучи распорядителем «хлебного магазина», скрыл от односельчан настоящую величину остатка и раздал не весь хлеб. Ту часть хлеба, что ему удалось скрыть, он со спокойной совестью положил себе в карман; другими словами, Михаил Кобылин банально проворовался. Довольно быстро его незатейливая афера выплыла наружу, и соседи-вотяки потребовали вернуть украденное. Кобылин отказался это сделать и насмерть переругался с вотяками; они написали на него жалобу в губернию, и проверка подтвердила правоту вотяков. Опасаясь уголовного преследования, Кобылин тут же возвратил украденный хлеб в магазин и поспешил объяснить случившееся тривиальной ошибкой.

Хотя в конечном итоге дело это было замято, можно не сомневаться, что случившееся не прошло для Михаила Кобылина бесследно. Его отношения с мултанскими вотяками оказались испорчены безвозвратно. Понятно, что такой человек был для обвинения очень плохим свидетелем прежде всего в силу проявленной им моральной нечистоплотности, а также из-за существования такого вполне очевидного мотива, как сведение счётов с обидчиками. Сам Кобылин это прекрасно понимал, потому до поры не сообщал следствию о некрасивой истории с хищением зерна. Всплыла она гораздо позже, уже перед самым судом, на котором обвинением отводилась Михаилу Кобылину далеко не последняя роль. К этому моменту он стал уже столь важным свидетелем, что отказаться от сотрудничества с ним следствие никак не могло. Можно сказать, что обвинение наступило на собственные грабли, в самом начале не проверив должным образом свидетеля и приняв на веру сказанное им без критического осмысления.

Объективности ради следует сказать, что розыски следствия летом 1892 года отнюдь не ограничивались Старым Мултаном. «Мелким гребнем» полиция прошлась по всему Малмыжскому уезду и отыскала людей, видевших Конона Матюнина в последние дни его жизни. Было установлено, что он покинул Ныртовский завод, где осталась его жена, 20 апреля 1892 года и, преодолев более 100 км пешком, в начале мая появился в деревне Кузнерка, по соседству со Старым и Новым Мултанами. Ночь с 3 на 4 мая 1892 года он провёл в доме Тимофея Санникова, поскольку в первую неделю мая именно этот дом был назначен «становой квартирой». Сомнений в этом быть не могло, поскольку постоялец показал паспорт на имя Матюнина и рассказал, что страдает «падучей болезнью» (эпилепсией). На следующую ночь Тимофея Санникова в деревне не было, вместо него оставался сын Николай. Согласно его рассказу, вечером 4 мая на постой попросился какой-то нищий, который рассказал о себе, что он родом «с Ныртовского завода», и притом болен «падучей болезнью». Паспорт этого человека Николай Санников не проверил и без лишней волокиты пустил переночевать.

Логично было предположить, что обе ночи в доме Санниковых провёл один и тот же человек, и был это — Конон Матюнин. В этом случае получалось, что Матюнина в Старом Мултане не было вообще, он просто не успел туда дойти, как был убит по дороге. Но в показаниях отца и сына Санниковых существовало одно противоречие, которое следствие сочло весьма существенным: Тимофей утверждал, что коричневый азям Матюнина имел приметную и весьма нелепую синюю заплату, Николай же заплаты этой на кафтане нищего, ночевавшего в ночь с 4 на 5 мая 1892 года, не припоминал. На этом основании следователь Раевский заключил, что в Кузнерке 3—4 мая и 4—5 мая останавливались разные люди. Матюнин действительно провёл там ночь с 3 на 4 мая, но потом ушёл в Старый Мултан, где намеревался провести следующую ночь.

При этом опросом жителей Старого Мултана следствие установило, что некий нищий появлялся в этом селе вечером 4 мая 1892 года. Достаточно хорошие описания этого человека дали по меньшей мере трое жителей, причём двое с ним даже разговаривали. По словам этих свидетелей, «старомултанский нищий» был хорошо пьян, с трудом ворочал языком. По словам третьего свидетеля, этот неизвестный нищий курил самокрутку. Свидетели были согласны между собою в описании внешности и одежды этого человека: двое запомнили его азям с синей заплатой, а один упомянул о синей рубахе (напомним, у Матюнина под азямом была надета рубаха в синюю полоску). На основании этих показаний следствие сочло, что этот человек и был Кононом Матюниным, появившимся в Старом Мултане вечером 4 мая.

Таким образом, было установлено, что в соседних сёлах — Кузнерка и Старый Мултан — в ночь с 4 на 5 мая 1892 года находились два разных нищих бродяги. Необходимо отметить, что и «мултанский нищий», и «кузнерский нищий» запомнились свидетелям похожими на Матюнина чертами лица: у обоих, как и у убитого, были рыжеватые бороды и светло-русые волосы. С другой стороны, в подобном слишком общем описании не было ничего странного: почти все русские крестьяне того времени были бородаты.

Вопрос о том, кто же был кем из этих двух нищих, являлся для расследования принципиальным. Если Матюнин не ночевал в Старом Мултане, то очевидно, вся «ритуальная версия» рассыпалась в прах. Чтобы точно выяснить, кто из нищих где провёл ночь, необходимо было найти и допросить второго из них. Однако в этом направлении следствие вообще не захотело работать, и никаких усилий к установлению личности неизвестного нищего и его розыску предпринято не было. Между тем Вятская губерния тем летом находилась под тифозным карантином: все въезды в города, дороги во все концы России были перекрыты военными патрулями. Всем нищим, паломникам, командировочным и простым путешественникам постоянно приходилось предъявлять не только паспорта, но и справки о последнем медицинском осмотре (была такая справка и у Матюнина). Опасаясь распространения тифа, жители губернии весьма настороженно относились ко всем «перехожим людям». Не подлежит сомнению, что неизвестному нищему также приходилось постоянно показывать свой паспорт, так что, в принципе, установление его личности отнюдь не представлялось невыполнимой задачей.

Вместо этого следствие под руководством помощника прокурора Раевского сразу поверило в то, что именно «мултанский нищий» и был Матюниным, и отказалось от рассмотрения альтернативного варианта. Следствие запуталось в двух нищих, как пьяный грибник в трёх соснах, и тем фактически предопределило плачевные результаты собственной работы.

Следствие отыскало причётника по фамилии Богоспасаев, который в начале мая 1892 года почти целый день провёл с Матюниным. Причётник, сам перебивавшийся подаянием, рассказал, что Матюнин жаловался на жадность людей, плохо подававших милостыню. Конон Дмитриевич хотя и был невысок ростом, но казался крепким