Головизнина, увидав лежавшее поперёк тропы тело, даже не подумала, что видит труп. В самом деле, мужик в подпитии мог уснуть в самом неожиданном месте, эка невидаль! Проспится — пойдёт дальше.

Девушка обошла тело и отправилась своей дорогой дальше, совершенно позабыв об увиденном.

На следующий день — 6 мая 1892 года — Головизнина отправилась обратно — из Чульи в Анык. На том же самом месте она опять увидела ничком лежавшее тело. Только теперь пола «азяма» была откинута, и ясно было видно, что… тело лишено головы. Там, где должна была быть шея, чернела страшная кровавая рана.

Девушка бегом бросилась к дому. Полицию вызвал её отец.

Первый полицейский появился возле трупа около полудня 8 мая. Это был урядник Соковников. При помощи сотского деревни Анык он организовал охрану места. Хотя, конечно, об охране места происшествия в данном случае нужно говорить весьма условно: всё-таки трое суток тело пролежало на тропе вне всякого присмотра, и если бы кто-то хотел обыскать или перенести труп, то ничто ему в этом помешать не могло.

Через двое суток — 10 мая 1892 года — возле тела появился пристав Тимофеев. Именно этот человек составил документ, послуживший основанием для возбуждения уголовного дела: акт осмотра места обнаружения трупа. Этот документ зафиксировал следующие существенные для понимания дела обстоятельства:

— края раны красные, кровавые, сгусток крови полностью заполнил трахею (наподобие пробки), что могло произойти только в том случае, если при отделении головы сохранялось сердцебиение. Это означало, что отрезание головы было прижизненным;

— под правым плечом трупа обнаружена ровно остриженная прядь светло-русых волос;

— голова погибшего, несмотря на проведённое прочёсывание окрестностей, так и не обнаружена;

— лапти погибшего были чисты, хотя и мокры; это свидетельствовало о том, что погибший не пришёл сюда самостоятельно — его принесли;

— кафтан и исподняя рубашка погибшего имели обширные кровавые потёки, что вполне соответствовало характеру причинённого ранения, однако на предметах, окружавших труп, следов крови обнаружено не было; это наблюдение подкрепляло предположение о посмертной переноске тела;

— хотя руки погибшего были заправлены в рукава «азяма», его воротник едва подходил под лямки заплечной котомки; кроме того, отсутствовал кушак, которым надлежало подпоясывать «азям»; это могло свидетельствовать о том, что кафтан надевали уже на труп (отметим, что в тот момент никто подобного вывода не сделал, и «акт» пристава Тимофеева не содержит этого заключения);

— рядом с трупом отмечена обширная вытоптанная ногами площадка. По словам свидетельницы Головизниной, 5 мая её не было. Это указывало на то, что значительное число людей подходило к трупу в период с 5 по 10 мая 1892 года, но никто из них не захотел сообщать органам власти об обнаружении тела и в последующем так и не сознался в том, что был на этом месте;

— при осмотре заплечной котомки погибшего была обнаружена справка уездной больницы, удостоверяющая полное здоровье Конона Дмитриевича Матюнина. Из справки следовало, что этот человек был родом из деревни при Ныртовском заводе Казанской губернии. Пристав предположил, что погибший является именно Матюниным. В последующем предположение это нашло подтверждение.

Под актом, составленным приставом Тимофеевым, в ряду подписей понятых при осмотре стоит и подпись некоего Сосипатра Кобылина. Этот крестьянин из деревни Анык оказался в числе тех добровольных помощников полиции, чьё участие весьма сильно повлияло на весь ход расследования. Именно Сосипатр рассказал приставу о том, что вотяки приносят людей в жертву своим богам; у них это называется «замолить человека». Присутствовавшие при составлении акта русские крестьяне из деревни Анык дружно восклицали, что «содеянное — дело рук вотяков!» Хотя присутствие этой массовки не нашло отражения в акте осмотра места, само по себе оно не прошло бесследно. Пристав Тимофеев, закончив работу, постановил, что труп надо везти в Старый Мултан.

Это было очень странное решение: тело Матюнина было обнаружено на земле, приписанной к общине деревни Анык. Именно эта община должна была принять труп на сохранение до его передачи в волость, именно ей надлежало снарядить транспорт для перевозки трупа и тому подобное. Вместо этого пристав постановил «везти тело к вотякам», и это внешне выглядело не только незаконным, но даже немотивированным. Но на самом деле мотив был, просто он поначалу не попал в следственные документы.

В то самое время, когда пристав Тимофеев осматривал труп и окружающую обстановку, к нему несколько раз обращались вотяки, в числе прочих крестьян стоявшие поодаль и наблюдавшие за его действиями. Они пытались указать полицейскому на следы крови, видневшиеся на набросанных в топком месте брёвнах, чем вызвали раздражение пристава. Когда некоторые из вотяков приблизились к Тимофееву и протянули ему окровавленные щепы, поднятые перед тем с земли, пристав окончательно разъярился — со словами «да нету здесь никакой крови!» он забросил щепки в болото и спросил у мужиков, кто они такие. Вотяки признались, что все они являются жителями Старого Мултана. Их желание помочь следствию пристав воспринял с недоверием, а если вспомнить, что русские крестьяне в один голос твердили о «вотяцких жертвованиях», то нетрудно понять, сколь недружелюбно к вотякам оказался в конце концов настроен Тимофеев.

На предоставленной крестьянами телеге полицейские перевезли труп к окраине Старого Мултана. Там по их приказу вотяки вырыли яму глубиной около аршина и натаскали в неё льда и снега из своих погребов; в этот самодельный ледник опустили труп Конона Матюнина, обёрнутый рогожей, и присыпали его землёй. Сделано это было для того, чтобы по возможности лучше сохранить тело для патологоанатомического исследования. Аутопсию должен был провести уездный врач, который в тот момент был очень занят ввиду активно развивавшейся эпидемии тифа. У временного захоронения был выставлен караул из местных жителей, кроме того, в селе был оставлен один из помощников пристава. Ему надлежало следить, чтобы до приезда доктора никто не смел вскрывать могилу Матюнина.

На этом, можно сказать, исчерпывается первая часть «дела об убиении крестьянина Конона Матюнина». В тот момент никто из должностных лиц, прикосновенных к расследованиям уголовных преступлений в губернии, даже предположить не мог, каковой же окажется будущность этого рядового, на первый взгляд, расследования.

В течение всего мая труп Матюнина лежал в охраняемой караулом яме, но даже там он не обрёл покоя. В середине месяца караулившие временное захоронение мужики стали жаловаться на запах разложения, досаждавший им. Пристав приказал выкопать тело и «подкинуть в яму снега». Во время исполнения этого приказа кому-то пришло в голову не просто опять закопать тело, а устроить над ним настил из досок. Идея была хороша, благодаря этому можно было не бояться повредить тело при последующем выкапывании. Пристав Тимофеев одобрил предложение, и труп Матюнина при повторном захоронении положили под доски.

Однако неприятности этим не были исчерпаны. Лёд во временном захоронении постепенно подтаивал, и через десять дней под досками образовалась пустота. Во время сильного ливня одна из досок треснула, и грязь затопила могилу. Пристав приказал снова извлечь тело на поверхность, «привезти поболее снега и льда» и опять захоронить убитого.

Помимо этих перипетий с трупом Матюнина, следственные силы, представленные в тот момент приставом Тимофеевым и волостным старшиной Попугаевым, занимались в Старом Мултане и другими важными делами: явившись в дом к 90-летнему старцу-знахарю Григорьеву, полицейские вполне корректно провели его допрос. У него расспрашивали про верования вотяков, про то, каким образом он лечит людей, и прочем. Григорьев спокойно отвечал на задаваемые вопросы, в частности, объяснил, что уже несколько лет тому назад «обезножил» (то есть не владеет ногами) и из дома практически не выходит. Он не признал того, что занимается или занимался в прошлом отправлением каких-либо вотяцких религиозных ритуалов, и утверждал, что никогда не почитался среди вотяков шаманом. Также выяснилось, что дети Андрея Григорьева уже умерли и фактически он одинок.

Для полицейских не являлось секретом то обстоятельство, что в Старом Мултане многие вотяки сохраняли верность традиционным