на глазах. Его выздоровление рушит все те планы, что так лелеяли заговорщики. Они принимают решение прибегнуть к яду, полагаясь на то, что отравление будет замаскировано симптомами еще не вылеченного полностью тифа. Из дома удаляются под разными предлогами все лица, могущие стать лишними свидетелями внезапного и странного обострения заболевания; в их числе даже Варвара Дубровина, мать Александры. К пяти часам пополудни 18 октября 1888 г. в доме остаются лишь сама Александра Егоровна Максименко, Аристарх Резников да две служанки — Буракова и Гребенькова.

К семи часам вечера Николай Фёдорович Максименко возвращается от соседей Дмитриевых, к которым ходил в гости; он бодр и прекрасно себя чувствует, просит подать чаю. Завариваются две чашки — из одной Александра Максименко пьёт сама, вторую несёт через четыре неосвещённые комнаты мужу. В одной из этих комнат в чай добавляется купленный летом мышьяк. Николай Максименко отпивает половину, жена возвращается с чаем на кухню.

Около восьми часов вечера у Николая Максименко начинается рвота. К половине девятого появляется приглашённый доктор Португалов, который не может объяснить происходящее и не в силах чем — либо помочь больному. По настоянию последнего он, однако, назначает ему два лекарства, призванные ослабить мучения; на следующий день, впрочем, эти лекарства Португалов обнаружил нетронутыми. После ухода доктора Николай Максименко впадает в полубессознательное состояние и как будто успокаивается. Александра Егоровна Максименко чувствует себя столь уверенно, что в эту ночь даже отправляется спать. После полуночи начинается агония. Дабы пассивность заговорщиков не выглядела слишком подозрительной, они решают вновь пригласить Португалова, но сделать это так, чтобы доктор не увидел выраженных симптомов отравления. Поэтому к доктору отправляется не служанка, а сам Аристарх Резников; его задача — демонстрируя озабоченность всем происходящим, тянуть сколь возможно время. Приехав к Португалову домой, Резников отпускает извозчика, а потом начинает метаться по тёмным глухим улицам в поисках другого (это в четвертом — то часу ночи!). Почти час Резников и Португалов пытались отправиться в путь, пока к ним не прибыла служанка Мария Гребенькова, посланная вдогонку за Резниковым.

Доктор приезжает в пятом часу утра. Николай Максименко уже скончался. Португалов насторожен; он не находит объяснений произошедшему. После того, как он настоятельно предлагает произвести вскрытие тела и отказывается без этого дать разрешение на захоронение, заговорщики наносят упреждающий удар: следует официальное заявление Александры Максименко в полицию о вымогательстве доктором 300 рублей. Отсюда, мол — де, вся его подозрительность и принципиальность!

После смерти мужа Александра Максименко несколько ночей провела в доме Аристарха Резникова. Через пять недель она позволила себе появиться с ним в театре. Едва минул месяц со дня смерти Николая, как его брату Антонину Резников заявил о намерении жениться на вдове, спровоцировав тем самым энергичное объяснение.

Таковым вкратце было содержание обвинительного заключения.

Надо заметить, что в то же время шла активная подготовка к процессу со стороны семьи Дубровиных. Ими был приглашён член Московской судебной палаты адвокат Фёдор Никифорович Плевако. Это был широко известный юрист. Начав в 1865 г. карьеру в должности чиновника канцелярии Председателя Московского окружного суда Е. Люминарского с окладом всего 30 руб. в месяц, Ф. Плевако стал оказывать адвокатские услуги уже со следующего 1866 года. Первый процесс он проиграл, допустив грубую юридическую ошибку с выбором подсудности дела, однако, в дальнейшем действовал безукоризненно. Уже второй процесс принёс ему гонорар в 200 руб, третий — в 3600 руб. В 1880 г. Фёдор Никифорович, достигший к тому времени благодаря прессе уже немалой славы, не без юмора сказал о самом себе: «Я — такая же московская достопримечательность, как Царь-колокол и Царь-пушка!»

Не будет ошибкой сказать, что к своим 47 годам этот адвокат уже получил всероссийскую известность.

Практически по каждому пункту и эпизоду обвинительного заключения защита предполагала выставить своих свидетелей, призванных доказать несостоятельность возводимого навета.

Процесс открылся 15 февраля 1890 г. в г. Ростове — на — Дону, находившемся тогда в юрисдикции Таганрогского судебного округа. На первом же заседании прокурор подчеркнул, что не указывает на распределение ролей в преступлении, ибо в данном деле неважно, кто именно давал яд, а кто активно этому пособничал. Этим весьма существенным заявлением он пытался упредить возможные выпады защиты, которая непременно обратила бы внимание на спорность такого объединения общим обвинением двух лиц.

Опрос свидетелей обвинения повлёк за собой цепь весьма неприятных для прокуратуры открытий. Дмитриев, тот самый сосед, к которому Николай Максименко ходил в гости в последний день своей жизни, дал развёрнутые показания против обвиняемых. Слова его звучали очень убедительно, он ссылался на людей, могущих подтвердить его заявления по каждому пункту. И те, на кого он ссылался, были вызваны в суд! Получился полный конфуз. Некие Маловаткина и Кривенкова не подтвердили рассказ Дмитриева о ссоре, в которой Николай Максименко упрекал жену в том, что она «променяла мужа на мальчишку». Дворник Клим Жиров также не подтвердил показания Дмитриева о том, что наблюдал сцену очень нежного прощания Александры Максименко с Аристархом Резниковым на крыльце дома.

Другой свидетель обвинения — муж сестры покойного Левитский — много рассказывал о порочной связи Александры Максименко с полицейским Панфиловым. Пространные излияния свидетеля вышли даже за рамки показаний, данных на предварительном следствии и записанных им тогда же собственноручно. Когда адвокат Ф.Н.Плевако обратил внимание свидетеля на такой странный парадокс улучшения памяти, Левитский в объяснение этого не придумал ничего умнее, как заявить следующее: «Видите ли, мои прежние показания оттого и неверны, что записаны собственноручно»! Левитский утверждал, что Николай Максименко, борясь с неверностью жены, избивал ее. Следует заметить, что это не упоминалось ни в обвинительном заключении, ни далее на процессе; очевидно, сам прокурор почувствовал некую чрезмерность подобных страстей. Левитский в своих показаниях о побоях ссылался на Антонина Максименко, но вставший на свидетельское место брат покойного очень умно и холодно разделался с фантасмагорическими бреднями свояка.

Вообще, все слова и действия этого человека — Антонина Максименко — носят печать обдуманности и взвешенности, можно сказать, что это едва ли не единственный персонаж в «деле Максименко», не допустивший ошибок. Антонин Максименко показал суду, что «не допускает рукоприкладства брата в отношении супруги» и дезавуировал все показания Левитского, сделанные со ссылкою на него. Далее он сказал, что «никогда не слыхал от брата жалоб на неверность жены». Касаясь истории с Панфиловым, он показал, что Николай Максименко жаловался на этого человека единственно потому, что тот много пил и был способен испортить любую компанию.

Из всех свидетелей обвинения действительно выигрышно смотрелся лишь доктор Португалов. Он выглядел человеком оклеветанным, пострадавшим за правду и свою принципиальность, тем единственным, кто встал на пути коварных убийц и интриганов. Доверие к его словам в зале суда было полное, но следует признать, что одного Португалова было явно недостаточно для того, чтобы отправить в каторгу Александру Максименко и Аристарха Резникова.

Поэтому, когда для дачи показаний в суд стали вызываться свидетели защиты, всем стало ясно — процесс разваливается.

Адвокат Ф. Н. Плевако произнёс свою речь 19 февраля 1890 г. Речь поистине блестящую, в которой он обошёл стороной все сомнительные и опасные для его подзащитной моменты и очень выпукло показал всё, идущее ей на пользу. Плевако не стал далеко углубляться в отношения Александры Максименко и Аристарха Резникова — тема эта продолжала таить в себе опасную недосказанность. Тезисы обвинения он парировал остроумно и лаконично, примерно так: «Знаменитое объяснение Резникова с Антонином Максименко о намерении его вступить в брак с вдовой — факт много говорящий, но не по адресу подсудимой».

Напрасным обвинениям в адрес Португалова адвокат уделил всего одну фразу; «Мы знаем, что эта выдумка не её сочинительства». Зато многословно и затейливо Ф.Н.Плевако обыграл нестыковки и противоречия в показаниях свидетелей обвинения. Впрочем, заговорив о ключевом вопросе всего процесса — виновности подсудимых, он сделался необыкновенно осторожным, показав тем самым всю цену своей словесной эквилибристики: «Если вы спросите меня, убежден ли я в её невиновности, я не скажу: да, убежден. я лгать не хочу.