в суде светской львицей — в дорогом роскошном наряде и в бриллиантах; было ясно, что её жизнь теперь вполне устроена. Акар же сидела на скамье подсудимых и находилась во власти показаний некогда обманутой ею белошвейки! Какова гримаса судьбы!

Кони оставил об этом кульминационном моменте суда очень интересные воспоминания, имеет смысл их процитировать: «Она [Акар] упорно отрицала свою вину и защищалась очень искусно, с большим достоинством и спокойствием, так что могла произвести впечатление несчастной жертвы случайных обстоятельств. Но это продолжалось лишь до того времени, когда в залу заседания была введена бывшая у ней мастерицей Маргарита Дозье [ошибка Кони, Дозье звали Иоанна-Луиза]. Последняя пробыла у Акар три месяца и вследствие ссоры с нею была ею рассчитана, причём молодой красивой иностранке, выброшенной на улицу большого, чужого и полного соблазнов города, её бывшая хозяйка всучила в следуемые по расчёту 13 рублей фальшивую десятирублёвку. Через два года после этого Дозье явилась в залу суда свидетельствовать против Акар, блистая красотою, в изящном дорогом наряде и с большими бриллиантами в ушах и на пальцах. Её вид почему-то, быть может, по каким-нибудь воспоминаниям о распрях интимного свойства до того раздражал подсудимую, что она потеряла всё свое спокойствие, стала усиленно жестикулировать, постоянно перебивать Дозье и, задыхаясь от гнева, предлагать той вопросы оскорбительного характера. Дозье отвечала ей с благодушной улыбкой и очень мягко, очевидно, давно простив ей эти 10 рублей и, быть может, даже считая их первым толчком к своему настоящему благополучию. Но Акар просто выходила из себя и в своих длинных и ненужных объяснениях указывала на такие условия и обстановку в хозяйстве и „делопроизводстве“ своей мастерской, которые составляли сами по себе улику против неё самой.»

Адвокат Языков пытался остановить свою подзащитную, но она не захотела его слушать. За полчаса оскорблений в адрес Иоанны Дозье Акар в глазах присяжных уничтожила саму себя. Пелена спала, Акар показала себя таковой, каковой и была на самом деле: злобной, циничной, изолгавшейся.

Пытаясь сгладить впечатление от показаний свидетелей обвинения, Языков заявил о вызове в суд своих свидетелей. Сущность сделанных ими заявлений можно выразить одной фразой: а вот нам Акар фальшивых денег не давала! По большому счёту такая манера ведения защиты ничем обвиняемой помочь не могла.

Прокурор не без сарказма прокомментировал появление в суде свидетелей Языкова: «Защита выставила ряд свидетелей, которые говорят, что им никогда фальшивых денег не давали. Но преступление всегда совершается относительно определённых лиц, а не всех приходящих в соприкосновение с виновным. На одного обокраденного, побитого, обманутого приходится всегда несколько человек, которых обвиняемый не затронул… Они благодаря случаю, обстановке или личным видам обвиняемого избегли возможности быть его жертвами». Дескать, Акар вас не обманула, так и будьте счастливы!

Суд закончил свою работу 26 апреля 1870 года. После полуторачасового совещания присяжные заседатели вынесли вердикт: все обвиняемые признавались виновными в предъявленных им обвинениях. Решением суда они приговаривались к тюремному заключению с зачётом срока содержания под стражей в период следствия и возмещению причинённого государству ущерба, оценённого в 32 560 рублей.

Дело Станислава и Эмиля Янсен и Герминии Акар является, безусловно, замечательным образчиком профессиональной работы правоохранительных органов самодержавной России. Можно предположить, что канва расследования отнюдь не столь проста и очевидна, как это может показаться на первый взгляд.

Прежде всего, представляется не очень убедительной мотивация действий Людвига Обри, пошедшего на контакт с полицейской службой другого государства. Дипкурьеры, как и разведчики — люди, пользующиеся особым доверием и работающие в исключительно тяжёлых условиях. История дипломатии XVIII — XIX веков пестрит случаями нападений на них, подкупа, похищений секретной почты. Понятно, что в когорту этих лиц попадали люди доверенные и многократно проверенные. И очень странно видеть, что они, работающие в условиях постоянных провокаций и проверок, берутся за доставку частной корреспонденции совершенно посторонних лиц, даже не дипломатов. Скорее всего, Обри и Гани, сознавшиеся в доставке посылок Станиславу Янсену, возили их вовсе не за деньги и не от большого желания, а потому, что на то давалась команда руководства. И Обри вскользь упомянул об этом. Если это так, то почему Янсен мог пользоваться — и пользовался — услугами дипломатических курьеров?

Он появился в России в 1858 году. После Крымской войны прошло всего три года; позиции французской разведки оставались в то время сильно ослабленными, деятельность дипломатической миссии заморожена, агентурные связи — ослаблены и кое-где, в силу антифранцузских настроений в обществе, разорваны. У Станислава Янсена замечательная легенда: он может быть коммерсантом, но если не пойдет коммерция, может быть доктором, может читать лекции или пойти в преподаватели Университета (напомним, он доктор медицины). У Янсена долги в Париже, а значит — он управляем и открыт для давления. Он родился и вырос в России… Да это же просто идеальная кандидатура для нелегальной работы в интересах французской разведки.

Чем он занимался в России? Контролировал французскую колонию и, видимо, с самого своего появления занимался сбытом фальшивых денег. Напомним, Гарди подавал заявления о поддельных 50-рублёвых ассигнациях образца 1856 года, которые он видел у Янсена. Деньги эти тот получал… от своего руководства во Франции, которое засылало подделки дипломатической почтой. Система была отлажена и работала великолепно; за Станиславом Янсеном стояла мощь мировой сверхдержавы. Он потихоньку расплатился с парижскими долгами, стал заметным деятелем французской колонии в Петербурге, снял роскошную квартиру в самом центре российской столицы.

В этом месте вполне уместным представляется вопрос: для чего французская разведка могла заниматься вбросом в Россию поддельных денег? Для того же самого, для чего это делала разведка Наполеона в 1810—1811 годах, когда по России пошли гулять фальшивые ассигнации на сумму 70 миллионов рублей. И для того же, для чего в те же самые годы русская разведка чеканила голландские деньги и вываливала их в глубоком европейском тылу. У всех этих акций цель была одна — экономическое ослабление потенциального противника, подрыв доверия населения к деньгам и разрушение платёжной системы. Продолжение политики другими средствами. Ведь не обязательно это должны быть пушки…

Что изменилось к февралю 1869 года? Франция оказалась на пороге большой войны с быстро развивающейся Пруссией, разгромившей в 1866 году Австрийскую империю. В этих условиях резко возрастало значение дружественного альянса с Россией. Вброс фальшивых русских денег не только перестаёт быть важен для французов, но напротив, прямо не в их интересах. Многолетнюю операцию можно сворачивать…

Можно это сделать по-разному: уйти тихо, незаметно, а можно провалить агента и в качестве жеста доброй воли даже помочь его изобличить.

В сентябре 1868 года провалился Жюэ, хозяин цеха по изготовлению шпал. В его документах русская полиция нашла письма Янсена. Что ж, тем хуже для Янсена! Скорее всего, к тому моменту его руководители были прекрасно осведомлены и о доносах Гарди (письмо начальника тайной полиции Клода тому подтверждение). То есть французы понимали, что Янсен уже попал под негласный контроль русской полиции. Падающего подтолкни!

Идет время — месяц, другой, ничего как будто бы не происходит… Русские не спешат арестовывать Янсена — хотят взять с поличным. И в Россию отправляется Обри с задачей организовать «поличное».

Вдумайтесь сами, уважаемые читатели, как могла разорваться зашитая на деревянной коробке клеёнка, если коробка эта лежала в специальном опечатанном мешке, который в свою очередь лежал в специальном опечатанном кожаном бауле? Этот баул не кидали и не роняли — его аккуратно положили на полку в поезде в Париже, взяли оттуда через четыре дня в Петербурге и, держа всё время в руках, довезли от Варшавского вокзала до набережной Мойки, 15.

У Обри не было никаких оснований вскрывать зашитую в клеёнку коробку, кроме одного — прямое указание руководства «провалить» Станислава Янсена. И Обри пошёл к обер-полицмейстеру и рассказал там, что у него в мешке разорвалась клеёнка на коробке, а в коробке оказались деньги.

Думается, Эмиль Янсен и не побежал по Миллионной улице с коробкой под мышкой потому как раз, что никак не ожидал подобного вероломства со стороны руководителей отца.

Готовность французских коллег помочь в изобличении преступников, скорее всего, никого в Петербурге не обманула. Про