тогда всего… 4 франка! Давать 20 рублей за доставку коробочки, в которой лежали товары якобы на 30 франков, значило просто швырять деньги на ветер.

Французское посольство, в стенах которого квартировал Обри, в описываемое время находилось в доме №5 по Эртелеву переулку (ныне это улица Чехова в Центральном районе города Санкт-Петербурга). Покинув квартиру Обри, Станислав и Эмиль Янсены направились к Литейному проспекту, до которого им надлежало пройти чуть менее 400 метров.

За ними следовали сотрудники столичной сыскной полиции в штатском, допускавшие возможность передачи на ходу полученного груза неизвестному подельнику и намеревавшиеся проследить за таковым, если он действительно объявится. Но непредвиденный случай едва не смазал готовившееся задержание с поличным.

По Литейному проспекту шёл строй солдат и Эмиль Янсен, с зажатой под мышкой коробкой, успел перейти на противоположный тротуар; стена из солдатских тел отрезала его от отца. Станислав Янсен остался стоять на противоположном троуаре. К нему немедленно подошли трое полицейских в штатском и заявили о его задержании.

Полицейские пропустили Эмиля Янсена, когда увидели, что его руки свободны. При этом коробки под мышкой они не разглядели и рассудили, что бандероль с деньгами у отца. Как бы там ни было, Эмиль Янсен получил просто феноменальную возможность избавиться от опасного груза: он мог бросить бандероль прямо на улице, а мог, быстро пройдя дворами, выйти к Фонтанке (расстояние до реки составляло около 150 метров) и забросить её в многометровые снежные кучи, которые образовались при сбрасывании дворниками снега с набережных на лёд. Даже если бы коробку потом и нашли, то в суде присяжных прокуратуре было бы исключительно трудно доказать, что это именно та коробка, которую Эмиль Янсен держал в руках, выходя из Французского посольства. Напомним, что дактилоскопической экспертизы в то время не существовало, а заявления Обри и Газе могли бы рассматриваться лишь как косвенные доказательства. Будь Эмиль Янсен находчивее, внимательнее и осторожнее — глядишь! — и совсем другим оказалось бы окончание этого дела. Но, увы! в этих качествах ему следует отказать. Впрочем, дело тут, может, совсем не в отсутствии находчивости, а в банальной жадности?

В одном можно не сомневаться — всю свою оставшуюся жизнь молодой Янсен раскаивался в том, что совершил дальше.

Увидев, что его отца остановили какие-то люди в штатском, он спокойно дождался, пока пройдёт солдатский строй, после чего возвратился назад. И всё так же безмятежно он продолжал держать под мышкой коробку с 18 000 фальшивых рублей.

Отец и сын Янсены были доставлены на допрос к Путилину. Суть сделанных ими заявлений сводилась к следующему:

Станислав Янсен утверждал, что ничего не знает о содержимом посылки и её принадлежности. Сын якобы говорил, что посылка будет передана некоему третьему лицу, которое заплатит за хлопоты 50 или даже 100 рублей. Именно в расчёте на получение этих денег он — Станислав Янсен — и решил составить компанию сыну при его посещении Обри и заплатил 20 рублей.

Эмиль Янсен утверждал, что приехал в Петербург, узнав от отца о болезни матери. В день отъезда из Парижа к нему якобы обратился некий Леон Вернике, литейщик по бронзе, просивший перевезти в Россию небольшую посылку. В Петербурге её должен будет забрать некий господин Куликов, который при получении и оплатит её доставку. Поскольку на момент разговора Эмиля Янсена с Леоном Вернике посылка ещё не была готова, первый сообщил адрес своего дяди, преподавателя Парижской горной школы Леона Риу, который мог бы организовать доставку посылки. Эмиль Янсен уехал в Петербург и жил на квартире отца; примерно 18 февраля явился тот самый господин Куликов и поинтересовался судьбой посылки из Парижа. Узнав, что она ещё не прибыла, Куликов пришёл в ярость и принялся браниться. В конце концов они расстались полюбовно, Куликов пообещал хорошо оплатить хлопоты по доставке бандероли, и это-то заверение дало Янсенам основание смело заплатить 20 рублей Людвигу Обри.

В то время, пока Станислав и Эмиль Янсены давали свои показания начальнику столичной сыскной полиции, к ним на квартиру прибыли судебный следователь, полиция и жандармский представитель, откомандированный Третьим отделением Его Императорского Величества Собственной Канцелярии, для организации взаимодействия со следственными властями. По ордеру, ещё накануне подписанному Прокурором окружного суда А. Ф. Кони, в половине первого пополудни начался обыск.

Буквально через полтора часа в комнате Эмиля Янсена нашли… ту самую печать с тремя лилиями, оттиски которой красовались на бумажных свёртках с фальшивыми деньгами. А ещё через какое-то время в комоде, стоящем в спальне Станислава Янсена, была обнаружена 50-рублёвая купюра образца 1865 года. На эти деньги полицейские уже смотрели с большим недоверием. Было решено немедленно направить ассигнацию на экспертизу в Петропавловскую крепость (там располагались столичный Монетный двор и Экспедиция по заготовлению ценных бумаг). Номер банкноты — 91 701 — чиновнику, заполнявшему бланк о направлении на экспертизу, показался странно знаком. Он сличил его со списком номеров тех 360 фальшивок, что привёз в Россию Обри. Оказалось, что в этом списке присутствуют соседние номера: 91 700 и 91 702. Поэтому даже без экспертизы с большой вероятностью можно было предположить, что и ассигнация N 91 701 из той же самой партии. Конечно, такое умозаключение отнюдь не отменяло проверку подлинности (и она была проведена), но заключение экспертов полностью подтвердило догадку сыщиков: ассигнация из комода Станислава Янсена действительно вышла из-под того же самого пресса, что и 360 подделок, привезённых Обри.

Это маленькое открытие приводило к весьма любопытному выводу: в то самое время, как в Париже некие люди собирали большую партию поддельных денег для отправки в Россию, одна из банкнот этой партии уже совершила путешествие через границу и осела в комоде Станислава Янсена. Почему это случилось? Ответ напрашивался сам собой: потому, что это был сигнальный образец, который направили в Россию на «испытания»: устроит ли качество изготовления заказчика? Янсен потому и не избавлялся от этой ассигнации, не разменивал её — она была ему нужна для демонстрации качества изготовления ожидаемой партии подделок разным заинтересованным лицам.

Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.

Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она якобы была получена его супругой при расчёте в магазине от неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день-два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался: почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если ещё не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают», — и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!

Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил её во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи якобы господину Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Эмиль Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка ещё не была готова!). Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее, чем вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?

Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свёртки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего