Полицией были предприняты обширные раскопки в подвалах под домами Платицына. Несмотря на большой объём проделанной работы, человеческих останков там так и не нашли. Дураков склонялся к мысли, что все они были перезахоронены, возможно, ещё во времена Платицына-старшего, когда эти подвалы уже привлекли к себе внимание властей.

Суд, проходивший осенью 1869 года, был отмечен чрезвычайным упорством обвиняемых. Запирательство, ложь, разного рода симуляции скопцов превращали порой судебные заседания то в драмкружок, то в «клуб весёлых и находчивых». Максим Кузьмич Платицын защищался не только предельно нагло, но и бестолково. Он отрицал всё, причём буквально такими словами: «Откуда все улики явились — не знаю […], женщин держал при себе для домашней прислуги, а что оне оскоплены — не знал я […], ни того не помню, ни этого […], портреты скопцов Селиванова и Шилова и иные подобные вещи как очутились у меня — тоже не помню и не знаю». И всё в том же духе…

На судебных заседаниях Платицын присутствовал в мундире с шитыми золотом обшлагами, с орденом на груди; по несколько раз на дню он переходил от демонстрации высокомерного пренебрежения в отношении членов судебного присутствия к фамильярному панибратству. Он так и не признал себя скопцом, говорил о себе как о ревностном православном верующем и ни единым добрым словом не отозвался о своих подельниках. Напомним, что с большинством этих людей он не только прожил в одном городке много десятилетий, но даже вёл крупные торговые дела и делил кров.

По высочайшей конфирмации от 16 октября 1869 года Максим Платицын признавался виновным в насаждении скопческой ереси и лишался всех отличий и прав. Он был отправлен в Восточную Сибирь на вечное поселение. В Сибирь также ссылались Татьяна Платицына и вся женская «свита» «кормчего». К высылке в Сибирь приговаривались также и иные обвиняемые: Ефим Кунавин, 69 лет (один из подозреваемых во время «расследования 1838 года»); Василиса Жданова, 84 лет; Иов Зыкин, 79 лет. Остальные обвиняемые хотя и были признаны виновными в исповедании «скопческого закона», получили сравнительно мягкие приговоры и остались жить в Морше.

Палачи — страдатели

У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси, может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях, им противостоявших. Человеку неискушённому будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.

В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто этим описаниям соответствует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.

Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взаимосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.

Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, то есть такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предполагаемый маршрут, стремился задержать человека, насколько это возможно, и оповещал палача. Тот выдвигался по предполагаемому маршруту следования и располагался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либо в ночное время и напоминало банальный грабёж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелёк не тронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.

Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при первом же удобном случае опаивал его крепким дурманом. То есть грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.

Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения всё же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.

Чтобы отвести подозрения от весьма важных в скопческой иерархии лиц (а наводчики были именно таковы), сектанты создали совершенно уникальный в истории криминалистики феномен — палачей-страдателей. Это были люди, призванные по замыслам руководителей «кораблей» принимать на себя уголовную ответственность за все случаи насильственной кастрации, по которым полиция начинала расследования. Причём на самом деле «страдатели» к этим преступлениям порой даже и отношения не имели. Скопец-страдатель, по замыслам его хозяев, должен был принимать на себя все обвинения, которые власти смогли бы выдвинуть против секты, и пойти на каторгу ради спасения от преследований других скопцов.

Масштабы этого явления современному человеку даже представить невозможно. Палачи-страдатели принимали на себя обвинения по сотням преступных эпизодов, чем чрезвычайно затрудняли розыскные мероприятия. Так, мещанин Чернов, бывший под следствием в 1870-х годах, признался в общей сложности в 106 случаях оскопления мужчин! Отставной солдат Маслов взял на себя вину за 114 подобных же случаев! Причём — и это необходимо повторить! — абсолютное большинство преступлений, в которых эти люди признавались, на самом деле были совершены другими лицами.

Понятно, что согласие на подобный самооговор, гарантированно обеспечивавший многолетнюю каторгу, требовало от скопцов чрезвычайного фанатизма. Вместе с тем само возникновение этой проблемы во второй половине XIX столетия явно демонстрировало нарастание общего кризиса секты. Традиционная скопческая пропаганда всё явственнее начинала давать сбои, всё меньше находилось людей, готовых ради мифического спасения души согласиться на изуверскую операцию. Именно поэтому число насильственных случаев оскопления стало лавинообразно нарастать, и уже с 70-х годов XIX века подобная практика сделалась общеупотребительной. Сектантская борьба за спасение человеческих душ скатилась к обыкновенной уголовщине. Что ж, совсем неслучайная эволюция, которую впоследствии в той или иной форме повторяли все иные тоталитарные секты!

Вместе с тем подобная практика делала скопцов всё более опасными для окружающего общества. Религиозные фанатики полагали, что, уродуя людей, спасают их и собственную души от геенны огненной, и никакими рассудочными доводами их уже было не остановить. Очень часто оскоплённые люди умирали — либо от кровопотери, либо от сепсиса — но убийство не рассматривалось изуверами как преступление. Только жёсткость и непримиримость властей могли побороть фанатичное зло, столь зримо воплощённое в движении скопцов.

Во второй половине XIX столетия общественное мнение стало всё более отрицательно относиться к скопцам, вокруг них возникла атмосфера крайнего неприятия. Это заставило идеологов движения требовать от адептов всё большей конспирации и безусловного подчинения и в конечном итоге только ожесточило сектантов.

Чрезвычайно любопытным источником информации о скопческом движении оказались дневники купца-миллионера Николая Назаровича Солодовникова, ставшие известными после смерти этого человека. История происхождения 5-миллионного состояния купца весьма любопытна: его старший брат Михаил вступил в секту скопцов и сделался «духовным сыном» одного из «кормчих». Дабы продемонстрировать «духовному батюшке» ревностное служение новой вере, старший брат принял решение оскопить младшего. Для этого 13-летний Коля Солодовников был взят из коммерческого училища Святого Петра и в течение месяца подвергался интенсивной психологической обработке, призванной сподвигнуть его на отказ от Православия. Этого не случилось, младший брат, несмотря на свою полную зависимость от старшего, твёрдо отказался принять «скопческий закон». Всем, кто прочитал настоящий очерк, дальнейшее не покажется удивительным: Коля Солодовников был опоен одной из специальных настоек и в полубессознательном состоянии подвергнут кастрации. Всё случившееся с ним мальчик воспринял как предательство старшего брата. В его дневниках остались поразительные по своей эмоциональной глубине размышления, вызванные произошедшим. Коля заявил брату, что как только достигнет совершеннолетия, непременно подаст на него в суд и будет добиваться отправки его на каторгу. Как ни пытались скопческие проповедники смягчить Колю