тайне из Санкт-Петербурга в Тамбов был командирован жандармский офицер Шкот, который, явившись к губернатору, представился и попросил несколько дней для ознакомления с обстановкой. Наконец, после изучения соответствующих материалов, Шкот сообщил Гартингу, что готов выехать в Моршанск.

С предписанием губернатора на руках офицер прибыл в уездный городишко вечером 24 декабря 1868 года. За несколько часов до его приезда губернатор официальной телеграммой известил моршанского судебного следователя о том, что последнему надлежит принять участие в обыске по адресу, который будет сообщён жандармским офицером по прибытии. Не тут-то было! Явившемуся Шкоту судебный следователь объявил, что болен и потому ни в каком обыске участвовать не будет, и дом не покинет. Можно себе представить, сколь поражён был Шкот, столкнувшийся уже с первого шага со столь неприкрытым саботажем местного чиновничества.

Жандарм отправился к моршанскому полицмейстеру Тришатному и предъявил ему предписание губернатора об оказании всяческого содействия. Полицмейстер, застигнутый врасплох, не догадался сослаться на болезнь, и ему пришлось собираться в дорогу. Около 20.00 Шкот и Тришатный прибыли на соборную площадь Морши, на которую выходили постройки Максима Платицина. Пять больших домов были обнесены общей кирпичной оградой, делавшей их похожими на небольшую крепость. Все окна платицынских домов были заложены кирпичом, что делало их вид ещё более мрачным. В течение двух с лишком часов представители власти добивались, чтобы им открыли ворота. Купеческая челядь отказывалась это делать без распоряжения хозяина и грозила спустить с цепей сторожевых псов.

Максим Кузьмич Платицын в это самое время якобы почивал в своём флигеле, расположенном на этом же дворе позади крупных домов, и никто из прислуги якобы не осмеливался его будить. О правдоподобности такого объяснения предоставим читателям судить самим. В конце концов под угрозой сожжения зданий Шкот добился того, что Платицын лично вышел его встречать к воротам.

Начался обыск. Он продлился… три недели.

Результаты его оказались и обнадёживающими, и обескураживающими одновременно. Прежде всего, не удалось найти «платицынские миллионы» и даже их след. Наличных денег у «скопческого банкира» оказалось всего… 400 тысяч рублей. Сумма смехотворная! Не было ни малейших сомнений в том, что на самом деле Максим Платицын оперировал деньгами раз в десять-пятнадцать большими — это становилось ясно из изучения его торговых операций. Но куда именно исчезли деньги, проследить не представлялось возможным. Племянник не повторил ошибок дяди и своевременно уничтожил бухгалтерские книги. Шкот не сомневался в том, что Максима Платицына успели предупредить за несколько часов до обыска. Это мог сделать либо работник телеграфа, принявший телеграмму губернатора, либо судебный следователь, которому эта телеграмма предназначалась. Забегая вперёд, можно сказать, что оба чиновника в дальнейшем были отставлены от своих должностей.

В качестве вещественных доказательств причастности Максима Платицына к скопческому движению были описаны портреты императора Петра Третьего, Кондратия Селиванова и Александра Шилова (идеологов «скопчества»), а также Анны Сафоновны — скопческой «Богородицы». В тайнике в спальне был найден календарь 1840 года с надписью на полях, представлявшей собой подозрительное пророчество. Из двух писем, адресованных Максиму Платицыну неизвестными лицами, можно было заключить, что моршанский «корабль» находится в тесной связи с единоверцами из Смоленска и Санкт-Петербурга.

Весьма любопытной можно считать и находку мешочка с монетами эпохи Петра Третьего.

Выше уже было упомянуто, что скопцы с чрезвычайным трепетом относились ко всему, что имело отношение к персоне этого монарха и несло на себе его изображения, вензеля и тому подобное. Монеты были объектом поклонения наподобие священных предметов. Золотые рубли более чем столетней давности Максим Кузьмич Платицын хранил в особом тайнике, и было совершенно очевидно, что эти деньги являлись отнюдь не средством платежа.

Наконец, в ещё одном потайном месте — за плинтусом в спальне — были обнаружены пять бумажных свёртков, каждый из которых содержал прядь человеческих волос. Из визуального осмотра волос стало ясно, что все они принадлежали разным людям. Никаких пояснений о происхождении свёртков Платицын не сделал, но Шкот считал, что найденные волосы являлись ещё одной скопческой реликвией и принадлежали различным сектантским «святым».

Следует отдать должное жандарму — в «деле Платицына» он проявил завидное упорство и похвальную принципиальность. Попытки жаловаться на него, денежные посулы и тому подобные рычаги закулисного воздействия к успеху не привели — Шкот методично ломал скопческое подполье. Еще во время обыска платицынских хором он объявил об аресте всех домочадцев, приживалок и домашней прислуги «кормчего». За ними в скором времени последовали торговые партнёры и друзья Максима Платицына. Буквально в течение недели по прямому указанию Шкота были арестованы 48 человек — сплошь известные в Моршанске и уезде люди. Приезжий жандарм продемонстрировал всем, что готов действовать без оглядки на чины, богатство и влияние местных.

Все арестованные по приказанию Шкота лица подвергались медицинскому освидетельствованию. Благодаря этому удалось установить поразительный факт: Максим Кузьмич Платицын кастрирован не был. Это казалось невероятным и на первый взгляд подобное открытие грозило рассыпать всё следствие. Дабы объяснить это открытие, потребовалась определённая работа, благодаря которой стали известны поразительные факты из истории скопческого движения.

Идеологи секты, встревоженные растущим преследованием властей, ещё в 40-х годах XIX столетия стали склоняться к мысли о необходимости отказа от кастрации отдельных категорий своих последователей, поскольку подобная операция была слишком уж демаскирующей. Дабы спасти самих себя от подозрений полиции, главари сектантских организаций посчитали необязательным отрезать самим себе «ключи ада». Трудно охарактеризовать тот цинизма, каковым дышит подобное решение: вожди требуют кастрации своих последователей, зачастую проводят такие операции насильственно, но самих себя милосердно щадят! Скопческие идеологи учили, что увечащая операция необходима для спасения души, но потом оказалось, что душу можно спасать и без неё. Вот только не каждую душу, а именно высокого начальника. Причём рядовым адептам ничего о подобных теологических изысках не сообщалось по вполне понятным причинам. Когда в Моршанске стало известно, что Максим Платицын самый что ни на есть «мужчина в силе», многие рядовые скопцы отказывались в это верить, полагая, что слух этот нарочно распущен полицией для дискредитации «великого кормчего».

Но все остальные лица, арестованные по этому «делу», оказались скопцами самыми настоящими.

В ходе следствия выяснилось, что Максим Платицын сообразно своему высокому положению в скопческой иерархии имел свиту из девяти женщин. Среди них была его тётка — мрачная и нелюдимая 70-летняя Татьяна Платицына, фактически возглавлявшая этот своеобразный женский монастырь. Все женщины из «свиты» Максима Кузьмича жили в его доме, столовались вместе с ним, отправляли сектантские обряды. Протоколы медицинского освидетельствования зафиксировали следы тяжёлых увечий женской плоти: все пострадавшие были лишены грудей, их половые органы были изуродованы коллоидными рубцами, образовавшимися на месте прижиганий. Скопческие знахари, видимо, пускали в ход и раскалённые инструменты.

Самое гнусное в этом расследовании заключалось в том, что Максим Платицын демонстрировал истовую ревность в отношении Православия. С видом оскорблённой невинности он кричал на допросах о том, будто является искренним верующим и образцовым прихожанином. Платицын требовал допроса своего духовного отца, и допрос такой состоялся. Из него стало известно, что Максим Кузьмич много жертвовал как в кассу общины, так и вообще на благотворительность. Впрочем, в данном случае хитроумие скопческого банкира уже никого обмануть не могло: Платицын-старший в 1838 году наглядно продемонстрировал, как далеко может зайти подобное показное благочестие. Племянник оказался достойным воспреемником дядиного опыта.

Следствие по «делу Максима Платицына» вёл следователь окружного суда Дураков. Несмотря на смехотворность фамилии, чиновник этот отработал свою задачу на редкость добросовестно. Он с самого начала ставил перед собой цель не ограничивать расследование одной лишь фигурой Платицына, а напротив, широким бреднем охватить как можно более обширный круг сектантов. Идея была сформулирована правильно, поскольку противоречивые интересы разных лиц на определённом этапе непременно должны будут заставить их разоблачать других, выгораживая себя. Такие разоблачительные показания были получены практически в отношении всех арестованных; большинство из этих показаний звучали столь