начала повёл себя довольно самонадеянно и тем отчасти способствовал собственному изобличению. Купец, очевидно, рассчитывал на полное повторение сценария 1812 года и потому с чиновниками губернского правления поначалу держался весьма пренебрежительно. На допросы он являлся в мундире бургомистра, шитом золотом, с медалями поперёк груди и ответы на все вопросы сводил к рассуждениям о собственном богатстве, которым он, мол-де, щедро делился с православными храмами, монастырями и государственными фондами. С его слов получалось, что все тамбовские богадельни и солдаты-инвалиды чуть ли не с его рук питались. Хотя Платицын и был мужчиной пожилым (в 1838 году ему исполнилось 70 лет) он всё же явно не был тем полумаразматическим стариком, каким пытался казаться. В конце концов ему пришлось закончить разглагольствования о монастырях и богадельнях и прямо отвечать на вопросы, связанные с членовредительством и насильственным калеченьем девушек. Купец ушёл в глухое запирательство. Ссылаясь на собственную неосведомлённость, он принялся валить вину на купца Кунавина, в доме которого девушки квартировали.

Кунавин был скопцом, как и Платицын. Но чин его в сектантской иерархии был гораздо ниже. Платицын был «кормчим» одной из самых многочисленных скопческих общин России — моршанской. По неофициальной информации следствия Егор Иванович был крупнейшим банкиром секты. Понятно, что сам по себе Кунавин никогда бы не осмелился пойти на вовлечение в секту новых членов, да ещё к тому же работавших на Платицына, не получив на то предварительного согласия своего «кормчего».

Согласно сектантским правилам конспирации, Кунавин должен был во всём поддержать возведённый на него оговор. Но что-то у скопцов не сработало, возможно, бедолага просто испугался кандалов и каторги, во всяком случае, Кунавин вместо тупого запирательства принялся убеждать следователей, что к судьбе своих постояльцев отношения вовсе никакого не имел, а всем распоряжался Егор Иванович.

Проведённый у Платицына обыск дал материал в высшей степени интересный. Прежде всего, из изучения приходно-расходных книг скопческого банкира удалось узнать фамилию его главного покровителя в губернском правлении. На протяжении многих лет Платицын исправно перечислял деньги чиновнику Борисову. Тысячные платежи эти проводились совершенно открыто, в бухгалтерских книгах даже не было и намёка на попытки каким-то образом их замаскировать. Платицын, очевидно, даже мысли не допускал, что когда-либо его финансовая отчётность попадёт на глаза постороннему человеку! Была арестована и переписка Платицына с Борисовым, надо сказать, весьма трогательная. Особенно примечательно было последнее письмо чиновника, написанное в 1838 году уже после возбуждения следствия; в нём Борисов извещал своего благодетеля, что в нынешней обстановке не может принять от него деньги, и возвращал Платицыну тысячу рублей.

Отпали всяческие сомнения относительно того, какими именно средствами скопцы «свернули» расследование в 1812 году. Переписка Платицына полностью изобличала скопческих купцов как взяткодателей и клятвопреступников. Влияние платицынских миллионов простиралось далеко за пределы моршанского уезда. Ходатаем за интересы сектантов в столице оказался в то время некто Шеметов. Пользуясь прекрасными личными связями в канцелярии министра юстиции, он годом раньше спас от каторги скопца Аристова. Сектанты стали смотреть на него как на человека, способного за деньги лоббировать чьи угодно интересы.

После того, как Шеметова представили Платицыну, первый сделался официальным представителем его интересов в Петербурге. Через Шеметова осуществлялась передача денег высшим чинам министерства. При этом и сам делец обогатился. К сожалению, через четверть с лишком века привлечь его к ответственности не представлялось возможным: Шеметов скончался.

Постепенно оправились от тяжёлого психоэмоционального стресса и пострадавшие девушки, которые смогли дать весьма обстоятельные показания о методах действия скопцов при вовлечении в ряды секты новых адептов. Даже с точки зрения современных знаний о способах работы тоталитарных сект следует признать, что скопцы действовали в высшей степени изощрённо и коварно. Прежде всего, они никогда не называли себя «скопцами» и вообще избегали этого слова, предпочитая именоваться «голубями» (голубь — птица Божия в хлыстовской трактовке). В своей работе они ориентировались на людей перехожих, то есть занятых на сезонных работах, бессемейных, непременно непьющих. Вовлечение нового члена в ряды секты напоминало вербовку шпиона и начиналось обыкновенно с «зондажного» собеседования. На постоялых дворах, в трактирах, в дороге особые члены секты вступали с незнакомыми людьми в разговоры о православной вере, Боге, смысле жизни и прочем.

Скопцы искали людей с сильным религиозным чувством, их мало интересовали те, кто был одержим культом мирского благополучия. Никогда не высказывая на первых порах прямого порицания Православию, скопческие агитаторы стремились поколебать традиционное христианское мировоззрение потенциального адепта, и если это им удавалось сделать, то такой человек получал адрес и условный пароль, используя которые он мог найти в ближайшем крупном городе кров и работу. На работу он попадал, разумеется, к скопцу, но какое-то время оставался относительно этого в неведении. Если вербовщики обязательно были людьми некастрированными, то теперь потенциального адепта окружала настоящая коммуна кастратов. Психологическое воздействие на кандидата постепенно нарастало: с одной стороны, на него позитивно воздействовало доброжелательное отношение работодателя, хорошо кормившего и щедро платившего, а с другой — обаяние тайного культа с красивым ритуалом и необыкновенной мифологией.

Важным элементом привлечения новых членов в секту служила концепция наследования: скопец завещал своё имущество отнюдь не лицам, состоявшим с ним в кровном родстве, а своим «духовным детям». Богатства не уходили из секты никогда; она превратилась в своего рода швейцарский банк, из поколения в поколение накапливая в своих, неведомых миру, хранилищах несметные капиталы. Значительная часть скопцов — более половины — детей не имела, а потому доктрина наследования была исключительно важна для выживания секты. Ясно, что для обычного человека, попавшего в секту, как говорится, «с улицы», возможность в одночасье решить все материальные проблемы и зажить сытой жизнью была немаловажным фактором, способствовавшим укреплению его решимости влиться в её ряды. На определённом этапе, когда заинтересованность потенциального кандидата уже становилась очевидной, ему открытым текстом объясняли, какого рода жертв от него ждёт «голубиное братство»: отречение от Православия, проклятие отца и матери, наконец — «усекновение ключей ада». Эффективность сектантского «промывания мозгов» была столь велика, что на этом этапе у скопческих идеологов проблем практически не возникало — кандидаты на вступление в секту соглашались на все условия.

Но дальше начиналось самое интересное: новообращённый адепт исчезал для мира. Экономический механизм секты был чрезвычайно эффективен, но эффективность его обуславливалась не мистическим проведением, а вполне мирской эксплуатацией. Значительная масса скопцов оказывалась на положении нелегальных рабов. Эти люди жили без паспортов, их сознательно отсылали в районы далёкие от места вербовки и проживания до вступления в секту. Теперь член секты работал там и столько, где и сколько ему приказывал вкалывать «кормчий». В большинстве случаев о выплате денег за труд и речи быть не могло; за деньги секта могла бы нанять обычных артельных мужиков. Так что новообращённому полагалась еда да кров. И то, и другое, кстати, было обыкновенно весьма убогим: потребности плоти следовало усмирять! Именно бесплатный труд рядовых сектантов давал скопческим купцам ту фантастическую прибавочную стоимость, благодаря которой их торговля оставалась вне конкуренции.

Скопцы умудрялись действовать под самым носом царской администрации и при этом долгие годы оставались ей совершенно неизвестны. Значительное число членов общин были неучтены, их миграция не поддавалась оценке и контролю (тем более контролю!). И вся эта конспиративная сеть умудрялась десятилетиями действовать в стране, жившей по суровым законам крепостничества!

В отношении девушек, кастрация которых спровоцировала «дело Егора Платицына», сектанты допустили несколько серьёзных ошибок, которые они обычно стремились упреждать.

Пострадавшие не потеряли связей с родными, которые знали, где их можно отыскать, и которые в конце концов вмешались в происходящее. Скорее всего, этого бы не произошло, если бы скопцы остались верны своей традиционной методике и быстро увезли новообращённых в другое место. Но уверенность Платицына в собственной неуязвимости оказалась столь велика, что подобную предосторожность он посчитал излишней. К счастью для полицейских следователей психологическое порабощение девушек не было доведено до той стадии, на которой оно приобретало уже необратимый характер. Вверенные попечению православных монахинь пострадавшие смогли восстановить адекватность мировосприятия и активно помогали расследованию.

В частности, девушки подробно