Дело моршанских купцов

Братья Ефремовы ещё находились под стражей в тамбовской тюрьме, когда губерния опять оказалась в центре скандала, связанного со скопцами. Завязка расследования была воистину детективной и по праву могла бы украсить хороший триллер.

Тамбовский губернатор Нилов получил в конце августа 1812 года письмо Екатерины Загородней, супруги крупного торговца рожью, проживавшего в уездном центре Морше (Моршанске), в котором сообщалось о принятии скопческой ереси самыми богатыми горожанами. В числе таковых были названы купцы Платицын, Попов, Кудинов и Загородний и их семьи. Екатерина Загородняя принять скопчество отказалась и на этой почве сильно поругалась с мужем. Женщина просила губернатора вмешаться в происходящее, искоренить распространяющуюся по краю ересь и взять её — Екатерину Загороднюю — под своё покровительство. Автор письма, по вполне понятной причине опасаясь расправы единоверцев мужа, просила сохранить её обращение в тайне.

Специфика ситуации заставила губернатора действовать окольными путями. Он не мог признать факт существования доноса (о нём было сообщено впервые более чем через 50 лет в связи с «расследованием 1867 года»; об этом — ниже), а потому губернатору следовало сконструировать такую ситуацию, которая послужила бы поводом для официального возбуждения расследования. Задача эта затруднялась тем, что представители четырёх упомянутых в доносе фамилий занимали выборные должности в администрации уезда. Подозреваемые имели хорошие связи с губернским руководством, чем фактически лишали его действия скрытности.

Впрочем, военные действия отчасти и помогли губернатору в возбуждении расследования. В тамбовской губернии в августе-сентябре 1812 года имели место события, важные с точки зрения сохранения общественного порядка и поддержания государственной безопасности. Сначала произошло возмущение 2,5 тысяч ополченцев, собранных в лагеря и не приведённых своевременно к присяге, а затем был задержан французский шпион, польский дворянин по происхождению, который имел на руках большую сумму поддельных ассигнационных билетов. Помимо этого, у некоторой части местных дворян были отмечены профранцузские симпатии, о чём губернатор официально доложил в столицу. Всё это привлекло повышенное внимание министерства внутренних дел к положению в губернии. Было принято решение обратить внимание на содержание почтовой переписки в губернии и производить выборочный её контроль. Именно ссылаясь на якобы перехваченную корреспонденцию скопцов, Нилов санкционировал расследование в отношении лиц, поименованных в доносе Екатерины Загородней.

Медицинское освидетельствование показало, что купцы и их жёны действительно были кастрированы. Подозреваемые дали этому объяснения самые разные: кто-то ссылался на детские травмы, кто-то — на несчастные случаи и тому подобное. Все они в устах взрослых и серьёзных людей, имевших жён и детей, представлялись очень странными и не вызывали к себе доверия. Следует пояснить, что женская кастрация у скопцов не всегда подразумевала полное лишение способности к деторождению; зачастую эту операцию следовало бы назвать просто уродующей, поскольку при её выполнении иссекался клитор; нередко это сопровождалось и отрезанием грудей либо сосков. Мужчинам обычно разрезали мошонку и удаляли яички, но особенно ретивые фанатики отрезали и пенис. Понятно, что, например, заявления купца Кудинова о его случайном оскоплении в детстве очень плохо объясняли тот факт, что он умудрился в зрелом возрасте стать отцом двух сыновей, а его жена оказалась обезображена в интимных местах ужасными шрамами.

В то самое время, пока тамбовская полиция занималась розысками в Моршанске скопческих молельных домов и собирала по рынкам всяческие сплетни и пересуды, приключилась новая скандальная история.

В ноябре 1812 года заключённый моршанской тюрьмы Михаил Иванов был доставлен в тюремный лазарет истекающим кровью.

Своевременное вмешательство опытного доктора, зашившего бедолаге мошонку, спасло Иванова от бесславной гибели от потери крови. Губернское начальство, и без того взбудораженное слухами о непобедимых и неуловимых скопцах, нарядило новый розыск. Было над чем поломать голову! Михаил Иванов был колодником, то есть заключённым, приговорённым к содержанию в колодках, сама конструкция которых исключала возможность владеть руками. Другими словами, он не мог оскопить сам себя. Кроме того, Иванов находился в тюрьме и по определению не мог иметь в своём распоряжении ножа или бритвы.

Казалось бы, следователям выпал замечательный шанс раскрутить на полную катушку весь этот скопческий клубок и отыскать как всепроникающих проповедников, так и их законспирированную общину. На самом деле не так уж сложно было выяснить, кто и с какой целью посещал маленькую провинциальную тюрьму. Но не тут-то было!

Колодник твердил, что никто его не уговаривал совершать над собой ужасную экзекуцию. До мысли о кастрации он дошёл якобы своим умом в ходе двухмесячных размышлений о необходимости спасения души. Ножик он нашёл в тюремном дворе и воспользовался оным, дабы «отрезать ключи ада». «Ключи» -то он отрезал, да вот только кровь остановить не смог…

Ни угрозами, ни разного рода посулами от Михаила Иванова так и не удалось добиться сколь-нибудь внятных показаний. Вообще, для последователей этой секты были характерны чрезвычайные упорство и бескомпромиссность в отстаивании однажды высказанного утверждения. Скопцы практически не меняли показаний, какими бы вздорными те не казались, и не выдавали властям единоверцев; на свои тюремные страдания они смотрели как на испытание их стойкости в вере. В конце концов Михаила Иванова отправили на поселение в Сибирь. Он не назвал ни одной фамилии единоверцев.

Расследование в отношении моршанских купцов между тем стало постепенно рассыпаться. Точно из-под земли начали появляться разного рода свидетели с удивительной крепостью памяти, которые были осведомлены об интимных сторонах жизни подозреваемых и знали, когда и как все они подверглись кастрации. Ветхие старушки твёрдо помнили события давно минувших лет и без труда подкрепляли заявления купцов о несчастных случаях в детстве. Разумеется, добросовестные следователи сумели бы развенчать сонм удивительных (и подозрительных) свидетелей, но к концу 1812 года таковых следователей в Тамбове уже не осталось. Не подлежит сомнению, что купцы-«миллионщики» нашли узду на провинциальную полицию, сумели дать необходимые взятки, и дело потихоньку прикрыли. Полиция никаких сектантов найти не сумела, а все разговоры в простом народе о засилье скопческой ереси в крае были объявлены не более чем досужими сплетнями.

На четверть с лишком века опустилась над русской провинцией сонная тишина. Ничего как будто бы не происходило ни в Морше, ни в Тамбове. Тишь да гладь…

Тамбовский губернатор Корнилов в своём докладе на имя императора Николая Первого весной 1838 года демонстрировал похвальную осведомлённость в делах раскольничьих и буквально по головам считал еретиков. Скопцов он насчитывал всего-то 36 человек на губернию (из них в Тамбове проживали — пять человек, в городе Моршанске — 28 человек, в городе Усмани — три человека). Общее число сектантов в губернии было определено в докладе 8 694 человека, так что скопцы терялись в их массе. Беспокоиться, казалось бы, было не о чем.

Между тем Святейший Синод получал с мест совершенно иную информацию. Приходские священники, работавшие в гуще народа и прекрасно осведомлённые об истинном положении дел, с каждым годом сообщали в столицу всё более тревожные вести. В 20-30-е годы XIX столетия произошло необыкновенное усиление скопческого движения на тамбовщине и новгородчине. Фактически вся торговля на местах оказалась сконцентрирована в руках людей, которых подозревали в причастности к скопческим «кораблям». Скопцы оказались прекрасными конспираторами и проявляли буквально чудеса мимикрии. Если посмотреть списки местной администрации, крупнейших жертвователей на православные храмы и лиц, подозреваемых в связях со скопцами, то во всех можно было бы увидеть одни и те же фамилии.

Дело Егора Платицына

Это так называемое «расследование 1838 года» началось с сообщения о насильственной кастрации трёх молодых девушек, попавших в услужение к Егору Ивановичу Платицыну, одному из «героев» «дела моршанских купцов 1812 года». Сами девушки были настолько психологически подавлены сектантами, что ни о каком осознанном протесте с их стороны не могло быть и речи, но родители пострадавших не побоялись обратиться с жалобой к губернатору. В отличие от расследования 1812 года, в котором Егор Платицын уже был подозреваем в скопческой ереси и в конце концов оказался благополучно оправдан, новое следствие опиралось на более существенные свидетельства, нежели анонимка непонятного происхождения. Губернатор Корнилов, незадолго до того рапортовавший в столицу о полнейшем спокойствии в губернии, попал в глупейшее положение, и дабы умалить приключившийся с ним конфуз, проявил заметное рвение в поддержке следствия.

Егор Платицын с самого