медицины. Подданство Российской Империи он потерял. В 1858 году он неожиданно для всех решил вернуться в Россию. Намерение это нельзя не назвать странным: после Крымской войны во всех слоях общества отношение к иностранцам, особенно англичанам и французам, было весьма настороженное, если не сказать недоброжелательное. Отношения между Россией и Францией были разорваны; саксонский посланник барон Зебек представлял в Париже великую империю. Чтобы получить разрешение на въезд, Станислав Янсен представил саксонскому дипломату документы, подтверждавшие его торговую, промышленную и научную деятельность. Было даже предъявлено разрешение на чтение публичных лекций по медицине. Янсен, однако, не представил лишь сведений о своей финансовой несостоятельности; его экономические прожекты лопнули, и настойчивые кредиторы не давали покоя. Эмиль Янсен, приехав в Россию вместе с отцом в 1858 году, вернулся в Париж в 1863.

По приезду в Петербург Станислав Янсен выступил учредителем бесчисленного количества акционерных обществ и товариществ на паях, по большей части экспортно-импортного профиля. Как можно было заключить из документации этих предприятий, все они оказывались весьма недолговечны, однако барыш своему хозяину неизменно приносили. С 1860 года Янсен стал выплачивать свои парижские долги и в течение нескольких лет полностью восстановил собственное реноме. В Петербурге француз также сделал себе имя; его почитали за человека состоятельного, предприимчивого, солидного.

В 1860 году и 1868 году он выезжал во Францию; в первый раз — на два месяца, во второй — на шесть недель. В Петербурге Станислав Янсен постоянно проживал по адресу: Екатерининский канал, дом 14 (это самый центр города, его престижная часть!). С ним постоянно проживала супруга — Мелина Янсен.

Самым подозрительным в полученной Иваном Путилиным информации было то, что доходы Янсена не соответствовали оборотам его предприятий. Француз действительно владел довольно значительными суммами, которые ссужал членам французской колонии в Петербурге, но при этом был неясен источник этих денег. Торговая деятельность Станислава Янсена явно не приносила тех доходов, которые позволили бы свободно оперировать десятками тысяч рублей. Это соображение вкупе с тем, что фамилия француза уже вторично упоминалась в связи с подозрениями в фальшивомонетничестве, заставляло испытывать некоторые сомнения в его добропорядочности.

В январе 1869 года стало известно, что в Санкт-Петербург из Парижа приезжает Эмиль Янсен. В качестве причины своего появления в России младший Янсен указал болезнь матери, но по наведённым полицией справкам оказалось, что Мелина Янсен отнюдь не больна.

Эмиль Янсен появился в российской столице 21 января 1869 года. Он возобновил свои прежние светские знакомства, нанёс необходимые визиты, получил приглашение на охоту и благополучно съездил на неё в Псковскую губернию. За ним и отцом сыскная полиция вела скрытое наблюдение, стараясь не вспугнуть подозреваемых раньше времени. Трудно сказать, сколь эффективным могло бы быть такое наблюдение и как долго его следовало бы продолжать, но непредвиденный случай ускорил развитие событий.

На приём к столичному обер-полицмейстеру 1 марта 1869 года явился дипкурьер (в то время их называли «кабинет-курьеры») французского посольства в Российской империи некто Евгений-Людвиг Обри. Он сделал заявление столь важное, что его попросили повторить сказанное в присутствии Ивана Дмитриевича Путилина, за которым немедленно послали.

Рассказ француза сводился к следующему: за восемь дней до его отъезда в Петербург с почтой Министерства иностранных дел Франции к нему обратился некий Риу, попросивший передать Эмилю Янсену за вознаграждение небольшую коробочку. В ней находились якобы образцы модных парижских товаров общей стоимостью едва ли 30 франков. Деревянная коробочка была обшита клеёнкой (поскольку содержимое боялось влаги), на которую была приклеена карточка с указанием адреса Эмиля Янсена в Петербурге. Курьер поначалу отказался выполнить просьбу, но после того, как Риу обратился к начальнику Обри и последний разрешил коробочку взять, он согласился. Обри бросил коробку в холщовый мешок, который был опечатан печатью МИДа Франции, и без досмотра и оплаты груза на таможне привёз её в Россию. Вскрыв мешок 28 февраля 1869 года при передаче государственной корреспонденции в посольстве, Обри обнаружил, что клеёнка на коробке разорвалась. Он снял её совсем, и ему показался крайне подозрительным тщательно упакованный деревянный ящичек. Курьер решил поинтересоваться его содержимым. По вскрытии ящика Обри обнаружил в нём два свёртка — белой бумаги и розовой — каждый из которых был опечатан по пять раз печатью с тремя лилиями, повторявшей своим видом герб дома Бурбонов. В одном из свёртков находился мешочек из коленкора, в другом — мешочек из холстины. Содержимое мешочков не прощупывалось; когда Обри их развязал, оказалось, что они заполнены мелко нарезанной бумагой. А вот в бумаге находились пачки российских 50-рублёвых ассигнаций, свернутые трубочкой и перетянутые суровой ниткой. В холстяном мешочке было 245 банкнот, в коленкоровом — 115; таким образом, общее число банкнот составило 360.

Обри, посоветовавшись со своим товарищем, также дипкурьером, Газе, решил проинформировать российские власти о странной посылке.

Немедленно была проведена экспертиза доставленных французом ассигнаций. Все они оказались 19-го рода подделки.

Дальнейшее представить совсем нетрудно. Начальник сыскной полиции приказал готовить такой сценарий развития событий, который сегодня назвали бы «контролируемой поставкой». Номера фальшивых ассигнаций были переписаны (при этом следует обратить внимание на то, что очень часто номера банкнот следовали через «единицу», то есть 23545 и 23547, затем 23552 и 23554. Этот момент получил в дальнейшем весьма любопытное и неожиданное объяснение). Деньги и упаковка были сфотографированы, составлен акт проведения экспертизы проверки подлинности, запротоколировано заявление Людвига Обри. Фальшивки были помещены обратно в мешочки, а те — зашиты и спрятаны в коробку; коробку обшили клеёнкой, наклеили поверх карточку с адресом Эмиля Янсена и вернули её Обри. Дипкурьер получил нужные инструкции, к выполнению которых немедленно и приступил.

Вечером 1 марта 1869 года Евгений Обри послал Эмилю Янсену записку, в которой проинформировал его о своём прибытии в Петербург и намерении встретиться для передачи посылки.

2 марта на квартиру дипкурьера, располагавшуюся на территории посольства, прибыла Мелина Янсен. Обри, действуя согласно полученным инструкциям, сказал ей, что посылка вместе с доставленной им дипломатической почтой находится на обработке в секретной части посольства. Именно сейчас получить её не представляется никакой возможности, поэтому за посылкой надлежит подойти попозже. Тут Мелина Янсен попыталась вручить Обри 100 франков, но дипкурьер денег не взял и добавил, что посылку вручит только лицу, поименованному на визитке, прикреплённой к коробке, поэтому он ждёт к себе непременно господина Эмиля Янсена. Он попросил не тянуть с получением посылки, поскольку, если она будет без присмотра оставаться в секретной части долгое время, её — чего доброго! — сочтут бесхозной и вскроют.

При последних словах Мелина Янсен как будто бы смешалась и вдруг заговорила о том, что лицо, «которому следует эта посылка, не поскупится на благодарность и заплатит 20, 25 или даже 100 рублей». Разброс названных сумм красноречиво свидетельствовал о том, что женщина взволнована услышанным. Не приходилось сомневаться, что сентенция дипкурьера о возможности вскрытия посылки посторонними лицами достигла цели, вызвав смятение.

Свидетелем разговора Мелины Янсен и Людвига Обри с начала до конца был Георг Газе, также кабинет-курьер дипломатической службы. Присутствие свидетеля составляло неотъемлемую часть плана Путилина: показания Газе, надлежащим образом задокументированные, должны будут подкрепить обвинение на суде.

На следующий день — 3 марта 1869 года — уже в 9.30 утра отец и сын Янсены были на квартире Обри. Тут же находился и Газе. Людвиг Обри, вручая посылку Станиславу Янсену, попросил последнего написать расписку в её получении. Отец делать этого не захотел и попросил сына написать таковую расписку. Эмиль Янсен это немедленно сделал. О величине оплаты вышел спор: Обри назвал сумму в 20 рублей, Янсен-отец счёл её чрезмерной и стал спорить. Конец неприязненному разговору положил Янсен-сын, заявивший: «Ничего, ничего, мы заплатим!». Отец тут же согласился и вытащил из кошелька 20 рублей. Всё это выглядело как заранее отрепетированная сцена.

Этот момент требует некоторого пояснения. Несмотря на многолетнюю девальвацию российского рубля, сумма в 20 рублей была очень большой. Оплата доставки, оценённая в такую сумму, была просто абсурдной (как, впрочем, и в 100 франков, которые Мелина Янсен предложила накануне). Пересылка бандероли из Парижа в Петербург обычной почтой стоила