приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так всё и было!

Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 года не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.

На следующий день столичный обер-полицмейстер специальными посланиями известил о задержании французов Начальника тайной полиции округа Париж и префекта так называемой «общей полиции» и попросил их провести в Париже проверку заявления Эмиля Янсена.

Довольно быстро были получены ответы французских коллег. Следует заметить, что в те годы иностранные полицейские службы весьма неохотно шли на сотрудничество с российскими правоохранительными органами, но «дело Янсен» явилось счастливым исключением из этого правила.

Комиссар «общей полиции» Дюшейлар допросил Леона Риу, того самого дядюшку Эмиля Янсена, который через Обри передавал в Петербург посылку. Сначала Риу дал совершенно ложные показания, но вскоре в этом добровольно сознался и официально попросил произвести передопрос. Стенограмма этого второго допроса была приложена к письму Дюшейлара. Кроме того, комиссар приложил к своему посланию развёрнутую справку адресного бюро округа Париж, которая удостоверяла, что по состоянию на 1 марта 1869 года в столице Франции и отнесённых к ней пригородов не проживает ни одного Леона Вернике. До ноября 1868 года парижскую прописку имел некий Вернике, являвшийся португальским подданным, но имя и возраст этого человека не соответствовали данным, указанным в запросе российской полиции. В ноябре минувшего года этот человек выехал из Парижа. Содержание собственно письма Дюшейлара сводилось к следующему: в день отъезда Эмиль Янсен вручил Риу пакет с просьбой возвратить его при отъезде. На вопрос: «Что в пакете?» — племянник ответил: «Парижские товары, их цена 30 франков; они боятся сырости». При прощании Риу совершенно забыл о просьбе племянника и не вернул тому пакет. Эмиль Янсен по прибытии в Петербург послал дяде телеграмму и письмо, в которых подробно инструктировал о последующих действиях. Согласно указаниям племянника, Риу упаковал пакет в деревянный ящик, обшил его клеёнкой (поскольку товары боялись сырости) и навёл справки о курьерах Министерства Иностранных дел, направляющихся в ближайшее время в Петербург. Узнав, что ожидается отъезд кабинет-курьера Гилью, дядя немедленно проинформировал об этом племянника. От Эмиля Янсена из Петербурга пришло письмо, в котором говорилось, что Риу обманули; на самом деле в Россию поедет Людвиг Обри, приводился парижский адрес последнего и содержалось предложение встретиться с ним накоротке у него дома. Риу так и поступил: он вышел на Обри и добился, чтобы тот взял с собою в Петербург посылку.

В этом сообщении Дюшейлара наиболее интересным представляется то, что Эмиль Янсен, человек без определённого рода занятий и положения в обществе, кроме того, находящийся в Петербурге, оказывается великолепно осведомлён о работе курьерской службы французского МИДа. Он знает не только то, кто именно из курьеров и когда поедет в Россию, но и располагает их адресами и, очевидно, имеет выходы на руководителей этой службы (напомним, что, по заявлению Обри, тот поначалу отказался иметь дело с Риу, и тогда последний обратился прямо к начальнику Обри, который санкционировал провоз в Россию частной посылки).

Начальник тайной полиции округа Париж полковник Клод в послании, переданном в середине марта петербургскому обер-полицмейстеру, дал подробную характеристику как самому Станиславу Янсену, так и его предпринимательской деятельности в России. Клод прямо указал, что Янсен занимается распространением фальшивых российских ассигнаций, которые получает, предположительно, через дипломатическую курьерскую службу посольства Великобритании в Петербурге. Английский курьер, фамилия которого не приводилась, имел, по мнению французского контрразведчика, прямой выход на автора фабрикации. Полученные от неназванного дипкурьера подделки Янсен прятал в тайнике под паркетом; полковник Клод весьма обстоятельно описал устройство этого тайника. Надо сказать, что при обыске 3 марта 1869 года тайник этот был обнаружен сыщиками Путилина — он был пуст. Из описания тайника можно заключить, что Клод был великолепно осведомлён о планировке квартиры Янсена. В письме Клода содержалось указание на то, что Станислав Янсен вёл бухгалтерию салона мод на Михайловской улице в Петербурге, который принадлежал Герминии Акар, французской подданной. Салон этот являлся идеальным местом для выпуска в оборот фальшивых денег, поскольку Акар, лично знакомая со многими представителями высшего света и членами Правящего Дома Романовых, была всегда гарантирована от всяких подозрений полиции в свой адрес. Письмо полковника Клода завершалось упоминанием Людвига Гарди, бывшего компаньона Янсена, как лица, «могущего сообщить драгоценные по этому делу сведения и способствовать открытию всего».

Безусловно, информация, полученная от французских полицейских, была весьма ценна, особенно в той своей части, где давалась оценка деятельности Герминии Акар. За её салоном (по сути это был весьма крупный пошивочный цех, в котором изготавливалась как верхняя одежда, так и нижнее бельё, бижутерия, шляпки и перчатки) усилили полицейское наблюдение, установленное ещё в декабре 1868 года.

В это время произошло событие, несколько отвлёкшее внимание петербургских сыщиков от отца и сына Янсенов. 20 марта 1869 года в Варшаве был арестован еврей Яков (или Якуб) Шенвиц; при обыске гостиницы, принадлежавшей его отцу, было обнаружено поддельных 50-рублёвых ассигнаций образца 1865 года на колоссальную сумму — 100 тысяч рублей. Все эти фальшивки оказались изготовлены на том же самом оборудовании, что и привезённые из Франции Людвигом Обри. Ещё более любопытным оказалось то, что номера изъятых у Шенвица подделок идеально дополняли список номеров подделок, изъятых у Янсенов, образуя с ними законченную последовательность. Так, 50-рублёвая фальшивка 19-го рода за №23 544 была изъята в Варшаве у Шенвица; №23 545 — в Петербурге у Янсена; №23 546 — в Варшаве у Шенвица; №23 547 — в Петербурге у Янсена.

Это могло означать лишь одно: изготовитель фальшивых денег механически — через одну — разделил ассигнации на две больших стопки, каждую из которых направил сбытчику-оптовику. У Шенвица полиция захватила всю партию — 100 тысяч рублей. Янсен, очевидно, решил свои 100 тысяч разбить на партии поменьше; но с первыми же 18 тысячами поддельных рублей он и был арестован.

Получив информацию из Варшавы, туда немедленно отправился Путилин. Его интересовало прежде всего получение данных о производителе фальшивок и вскрытие связи Якова Шенвица и Станислава Янсена. Забегая несколько вперёд, следует сказать, что таковую связь установить не удалось: Шенвиц и Янсен действовали совершенно независимо друг от друга и никогда их жизненные пути не пересекались. Эти люди не подозревали о существовании друг друга, потому-то расследования в Варшаве и Петербурге не были объединены общим производством. «Дело Шенвица» при всей своей любопытности выходит, однако, за рамки повествования настоящего очерка.

Пока Путилин работал в Варшаве, расследование в столице продолжалось своим ходом.

Весьма любопытную информацию содержала переписка Станислава Янсена, которая после предварительного разбора переводчиками МИДа была переведена на русский язык и нотариально заверена. Так, в письме некоего француза Эйна (или Эйно), датированном 26 февраля 1869 года, содержался следующий весьма необычный пассаж: «Два часа накануне я чистил вашу turne; она блестит как су с чеканного двора. (…) Я уже наполнил сорок две пачки. (…) Я начал несносную, хотя и доходную работу, состоящую в копировании списка, о котором Эмиль знает.» Термин «turne», оставленный специально без дословного перевода и ключевой в понимании смысла всей фразы, мог быть переведён как «поворотная пластина» или «инструмент».

Кроме того, из текста двух писем без подписи, адресованных Эмилю Янсену, стало понятно, что посылку Обри с нетерпением ждали ещё какие-то люди. Очевидно, они рассчитывали получить фальшивые ассигнации через младшего Янсена и, находясь в раздражённом состоянии духа, довольно оскорбительно требовали от него соблюдения данного слова.

В письме Леона Риу, адресованном племяннику, был обнаружен весьма интересный абзац, в котором дядя писал о том, что ему для некоего издания требуются старинные гравюры. Он указывал на то, что в Париже есть мастер по копированию гравюр, а также «руководство по исследованию гравюр, но ни названия его, ни имени издателя мне не сказали». Когда на допросе у Эмиля