рядом с Исой, пока она не прикрыла глаза и на ее лице не появилось умиротворенное выражение.

— Почему Кетцалькоатль на самом деле не сделал свою возлюбленную и своего ребенка бессмертными? — поинтересовалась я через некоторое время.

По словам целительницы, божественная тоналли могла даровать бессмертие живым. И то, что бог-создатель не воспользовался этим, казалось мне нелогичным.

— Он им это предложил, — ответил Нан. — Но они отказались. Они не хотели быть бессмертными. Вот почему после их гибели он отказался от собственного бессмертия — он не хотел жить вечно с болью после этой потери. И после этого он встретил зайца.

Они отказались от бессмертия? В какой-то момент я почувствовала что-то вроде жалости к Кетцалькоатлю. Ему наверняка было очень больно, что они отвергли такой драгоценный подарок. Хотя я сама не могла точно сказать, как бы отреагировала. Тоже отказалась бы? Скорее всего, да.

— Ты весь дрожишь, бог, — заметила я.

Приснившийся кошмар, похоже, проник в душу Нана глубже, чем он признавал. Он никогда не хотел показывать свою слабость.

Я отодвинулась от Исы и прислонилась к его спине.

— Что ты там делаешь, адмирадора?

Проворно работая пальцами, я начала заплетать пряди его темных волос. Теперь, когда он немного разрушил окружающие его стены, находиться с ним рядом стало для меня легче. Ведь он показал мне, что тоже борется с демонами.

— Отвлекаю тебя.

Заплетание волос пробудило во мне глубоко спрятанное воспоминание.

Я нахмурилась и прикрыла глаза, чтобы восстановить его в памяти полностью.

— Можно я тоже расскажу тебе историю?

Он ответил не сразу.

— Конечно.

Я немного помолчала и начала:

— Жила однажды женщина, которой пришлось нести тяжелое бремя.

Я не отрывала взгляда от своих пальцев, которые безостановочно плели, натыкались друг на друга, а затем снова расходились.

— Ее сердце жаждало ребенка, но она не могла его иметь. И тогда судьба посеяла у нее в душе злобу и ожесточила ее сердце. Дети деревни боялись ее, считали, что она наверняка ведьма, одинокая и озлобленная, живущая в своем домике недалеко от кладбища.

В общине была традиция: дети плели корзины и ставили их у входных дверей. В них семьи раз в неделю оставляли подарки для детей. Чаще всего это были сладкие пан дульсе или маленькие игрушки. Одинокая женщина могла лишь закатывать глаза — в конце концов, ей не для кого было заполнять корзинки. Но она была не единственной, у кого в сердце царило одиночество и кто прятался от мира. В деревне было двое детей, брат и сестра. Девочка говорила губами, а мальчик объяснялся руками. Каждую неделю они подбегали к своей корзинке и заглядывали в нее с надеждой, но она всегда оставалась пустой. Они знали вкус пан дульсе только понаслышке, потому что им самим никогда не доводилось их пробовать. О них всегда забывали. Однажды девочка захотела сделать сюрприз своему брату, когда он заболел. Она помогала деревенскому могильщику и заработала за это немного денег. На них она купила все для приготовления пан дульсе.

После того как коса была заплетена, я машинально начала массировать богу затвердевшую шею.

— Но их… Их мать сбросила тесто со стола, а затем избила девочку за то, что она купила все это, не спросив у нее разрешения. Малышка хотела спасти тесто, соскребла его с пола, но слишком поздно поняла, что к нему прилипла кровь и оно пропиталось слезами. Когда девочка попробовала липкую массу, для которой был куплен дорогой сахар, на вкус она была просто соленой.

Нан резко вдохнул. Я закрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Почему я рассказала ему об этом? Почему я добровольно обнажила этот шрам?

Может быть, потому, что я должна была это сделать. Потому, что я хотела, чтобы он понял, что мной движет, почему я люблю того, кого я люблю. Почему я бегу, когда нужно остановиться, и кричу, когда нужно молчать.

— И девочка потеряла доверие к людям. Как это случилось и с той женщиной. Было время, когда девочка не осмеливалась выходить на улицу, потому что… Потому что она видела то, чего не должна была видеть. Видела людей, которых больше не существовало.

Но однажды ночью ее разбудили не крики мертвых, а шорох корзины. Это был самый приятный звук, который она когда-либо слышала. Потому что он вернул ей веру в человечность.

Я уже больше разговаривала сама с собой, а не с Наном. Рассказывала историю самой себе. Мою историю. А потом на губах у меня появилась робкая улыбка.

— Девочка побежала с пан дульсе к брату, споткнулась впопыхах, побежала дальше. Они разделили пан дульсе поровну и попробовали нечто более сладкое, чем все, что они когда-либо ели. И с тех пор раз в неделю, когда ее родители спали, девочка прислушивалась к шороху наполненной в очередной раз корзинки. Этот звук убирал из ее юного сердца осколки, которых там никогда не должно было быть. Когда родители детей решили уехать и покинули остров, бездетная женщина стояла у двери и смотрела на брата и сестру.

— Она их усыновила? — спросил Нан.

Улыбка у меня погасла.

— Нет. Девочке хотелось этого больше всего на свете, но к тому времени женщина стала деревенской старейшиной. И это было бремя, которое по правилам деревни она должна была бы передать своим детям, а она не хотела так усложнять жизнь брату и сестре.

Женщина не знала, что девочка больше всего на свете мечтала по-настоящему быть ее дочерью.

— С этого дня девочка и мальчик получали столько пан дульсе, сколько могли съесть. И у них появился дом, который пусть и не смог полностью залечить их шрамы, но не создал им новых. Тесто пан дульсе, которое замешивала девочка, больше никогда не было соленым на вкус, и к нему не примешивалась кровь.

Возможно, теперь Нан понял, почему мое сердце принадлежало Марисоль.

Некоторое время царило молчание, но не гнетущее, а скорее спокойное. Я чувствовала облегчение и одновременно ощущала привязанность к Марисоль так сильно, как никогда раньше.

Я попыталась расплести косу, но Нан придержал мою руку.

— Оставь ее. Пусть она напоминает тебе корзинку.

Когда он обернулся через плечо и посмотрел на меня, я увидела у него в глазах вопросы. Так много вопросов, которые он не стал задавать. И я не знала, смогу ли я на них ответить.

— Ты дрожишь, адмирадора.

Только сейчас я осознала, что он был прав.

Даже комбинезон и джинсовая куртка не могли противостоять холоду этого уровня. Накидка Нана, которую я взяла себе по его просьбе, защищала от стужи, но этого было недостаточно.

Наконец я снова легла на землю, повернулась боком и закрыла глаза. Через какое-то время я услышала, что Нан сделал то же самое.

Я дрожала еще сильнее, чем раньше. Холод неумолимо жалил мне все тело. Я пыталась уснуть, но стук собственных зубов чуть не свел меня с ума.

— Нан.

— М-м-м?

Я глубоко вздохнула. Мне самой не верилось, что я собираюсь это произнести.

— Не мог бы ты… Я думаю… — Я прервалась.

— Что ты имеешь в виду? — Голос у него звучал чуть ниже, чем обычно.

Я издала исполненный досады звук, нечто среднее между вздохом и смехом.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

На мгновение воцарилась тишина.

— Ты уверена?

— Если пообещаешь не прикасаться ко мне, — ответила я, обхватив руками тело, чтобы унять дрожь, — против моей воли.

Я почувствовала, как он наклонился надо мной и положил что-то рядом. Когда я открыла глаза, то обнаружила, что это его макуауитль.

— Если я прикоснусь к тебе, отруби мне руку. Немедленно.

Я уставилась на оружие. Он что, серьезно? Я открыла рот, потом закрыла, кивнула и прикоснулась к обсидиановому клинку. Провела пальцем по резьбе. Она была похожа на ту, что украшала мое оружие. Хотя рассказывала другие истории,