выложил мой текст обратно. — Домашний, рабочий. Через три дня мы вам сообщим результат.

— Какой результат? — не понял я. — Вы её найдёте?

— Нет, — скривился мент, явно ощущая нелепость моего вопроса. — Через три дня, или дольше мы вам сообщим, будет возбуждено уголовное дело или будет отказ и прочее. Все ясно?

Я кивнул и вывел цифры своих телефона внизу, рядом с моей подписью и адресом.

Вышел я из отделения в каком-то странном настроении. С одной стороны, если Людка умерла, то я, наконец, от неё освободился. Теперь можно попросить Марину развестись с её подонком-мужем, и мы сможем пожениться. Правда, внутри меня нарастало сомнение, что дочь второго секретаря обкома захочет выйти замуж за голодранца-учителя. Пусть даже я — герой ГДР, и пока завуч. Все равно не пара обкомовской «Принцессе». И эта мысль больно уколола меня в самое сердце. Когда мы оба с Мариной были не свободны, наши отношения могли иметь какие-то туманные, но перспективы. А что сейчас? Я тяжело вздохнул и потащился на остановку.

Дождался автобуса, чтобы отправиться на железнодорожную станцию и уехать до Загорянского. Но тут же вспомнил, что не захватил никакого подарка ни для Глафиры, ни для Марины. Пришлось вернуться домой. И когда я вошёл в прихожую, отругал себя последними словами, что не смог привезти из ГДР ничего для любимой девушки. Решил захватить духи «Шанс», маленькую магнитолу, миску и ошейник для щенка, которого я подарил Марине. А вот, что подарить Глафире, я вообще не представлял.

Хотя, на станции должен быть большой рынок, может быть там я найду что-нибудь для этих двух женщин? Но что?

«ЛиАЗ» быстро довёз меня до конечной. И я вылез на площади, вновь удивившись провинциальной пустоте — исчезли все торговые центры, изменилась сама станция, исчез путь для «Ласточки».

Прежде чем купить билет в кассе, я направился по улице, что вела к рынку. По пути встречались барахольщики, которые торговали шмотьем, кустарно сделанными сувенирами. Кто-то из них явно фарцевал, продавал что-то импортное, прикрываясь продажей поддержанных тряпок.

Рынок встретил меня почти полной пустотой. Все-таки только начало весны, ещё вырасти ничего не успело. Только какой-то мужик в телогрейке и треухе торговал прошлогодней картошкой, грязной, но крупной. Да на задних рядах пара тёток, закутанные в шали — одна в серой пуховой, другая с яркими цветами, продавали солёные огурцы из бочки, и квашенную капусту.

У самого входа стояли аквариумисты, предлагая мотыля, из которого, если рыбки не съедят, выводятся самые обычные комары. В больших аквариумах плавали разноцветные рыбки: гуппи, меченосцы, золотые рыбки, неоны. Я не удержался и прошёлся по ряду, хотя заводить вновь аквариум не собирался. Как заворожённый понаблюдал, как плавает огромный телескоп — черная рыбка с выпученными глазами, лениво взмахивая вуалью хвоста.

И тут со стороны улицы послышалось рычанье мотора большой машины. Волной стал нарастать шум толпы, выкрики, ругань. И я решил посмотреть, что там привезли.

Большой серый фургон, двери сзади распахнуты, к нему уже собралась внушительная толпа. Как советский человек я просто не мог пройти мимо этого зрелища и быстро зашагал туда.

— Чего дают? — поинтересовался у ближайшей тётки с большой корзиной в руках.

Она повернула ко мне голову, оглядела злым взглядом с ног до головы и буркнула:

— Цыплят!

Ну стоять в очередной раз за бройлерными цыплятами мне совершенно не хотелось. Нет, наверно, если бы я привёз Глафире пару тушек, она бы обрадовалась. Запекла бы в печке. Вкусно, наверно. Но тут я понял свою ошибку. На самом деле, давали не тушки убитых бройлеров, а живых цыплят.

Стоя на краю машины, мужик в накинутой на плечи куртке подхватывал корзины, коробки из рук жаждущих, наполнял их пушистыми малышами и отдавал, забирая скомканные бумажки. И я подумал, что вполне в подарок Глафире могу купить с десяток цыплят, она их вырастит, будут яйца нести. А потом забьёт. Хотя от этой мысли я поёжился. Уж точно есть такую птицу я не смогу.

Я вернулся на базар, прошёлся по рядам и нашёл то, что мне нужно. Мужик в ватнике, офицерских штанах со споротыми лампасами, и с черной всколоченной бородой, продавал большие корзины. Выбрав одну из них, я для проформы поторговался с продавцом, хотя цена в рубль меня совершенно не смущала. И вернулся к фургону, пристроившись к толпе. Медленно, осторожно начал ввинчиваться внутрь, стараясь не сильно тревожить взбудораженных баб и мужиков. Мой рост, и спортивные навыки позволили мне подобраться поближе. Я подал корзину и сказал просто:

— Сколько уместится!

— Кого хочешь? — спросил мужик, принимая корзину.

— Как кого? — удивился я. — Цыплят, конечно.

— Э, дорогой, у нас утята и цыплята. И породы есть разные.

Я задумался на мгновение, может быть, лучше привезти Глафире более что-то экзотическое? Утки — не страусы, конечно, но все равно, куры более простые и дешёвые птицы.

— А породы какие? — деловито спросил я, делая вид, что разбираюсь.

— Вот! — мужик даже проявил интерес, сунул мне в руки, напечатанные на машинке, с приклеенными фотографиями птенцов.

Я с интересом пробежал глазами описания, хотя это мало, что мне говорило. Я не разбирался в разведении домашней птицы. Просмотрел черно-белые картинки, довольно мутные, так что понять смог только цвет оперения. Но вернув мужику, важно произнёс:

— Тогда мне московскую белую и пекинскую. Сколько с меня?

Мужик хмыкнул одобрительно. Взял мою корзинку и заполнил пушистыми серыми птенцами с длинными приплюснутыми клювами, и «ластами» на лапках.

— Рубль, — ответил он.

Я с удивлением взглянул на него, шутит что ли? За десять птенцов не беспородных, всего рупь? Но увидев, что мужик ждёт оплату, сунул ему бумажный рубль и также осторожно вывернулся из толпы.

— Каких взял? — сунула нос в мою корзинку объёмистая тётка в сером пальто, вязаной шапочке, натянутой на крашенных в чёрный цвет кудрях.

— Московскую и пекинскую, — гордо отозвался я.

— И чо, много они яиц несут?

— Это мясная порода, — снисходительно объяснил я с видом знатока, вспомнив текст из списка, что дал продавец птенцов. — Быстро растут, привес хороший.

— Не, мне чтоб яйца несли.

Я пожал плечами, перебросил сумку через плечо и осторожно неся корзинку, направился к станции. Но когда уже прошёл весь ряд барахольщиков, заметил худенькую девочку-подростка в тёмном стареньком пальтишке. Она сидела на табуретке, сжавшись в комок, прижав руки к груди,