знал, что делать. Отнимать у старухи кусок колбасы я не мог. Но есть хотелось просто невыносимо.

— Отдайте мне, пожалуйста, колбасу, — очень тихо, но внятно сказал я. — Очень вас прошу. Я очень хочу есть. С утра ничего не ел.

Эти слова почему-то возымели действие. Старушка тяжело задышала, но сунула мне несчастный кусок в руки и отошла к прилавку. Я кинул его в корзинку, где уже лежали сосиски и отправился дальше. В молочный отдел тоже стояла очередь, но поменьше, и судя по одуряюще вкусному аромату, давали сливочное масло. Я не стал ничего узнавать, чем можно поживиться ещё, просто ушёл в конец очереди. Стараясь не привлекать внимание. Но и тут меня не оставили в покое.

— Мужчина, что вы толкаетесь? — ко мне обернулась женщина, что стояла передо мной.

Довольно стройная, со следами былой красоты на лице, в приталенном светлом пальто, коричневых высоких сапогах-гармошке, в кокетливом цветном платке.

— Я вас не трогал, мадам, — сказал я, и чуть отступил назад.

Но тут же наткнулся на кого-то сзади.

— Молодой человек, куда вы прётесь? — грубый окрик сзади заставил меня обернуться и узреть пожилую даму, в высокой меховой шапке, в пальто с воротником из такого же меха, но явно сильно побитом молью.

— Извините, — проронил я устало, и чуть выступил из очереди, чтобы не усугублять конфликт.

— Нет, ну вы посмотрите на него⁈ — продолжала бурчать тётка. — Ну что за молодёжь пошла, толкаются, пихаются. Старших не уважают.

Мне хотелось сказать что-нибудь язвительное, типа «возраст — не подвиг» и все в том же духе. И одна мысль насмешила меня, ведь, по сути, в моем молодом теле живёт старик, которому уже за восемьдесят. А что та молодуха не видит этого, так и эта бабулька — тоже. Одна пытается познакомиться, другая поворчать.

— Я уважаю старших, мадам, — возразил я. — Случайно вас задел. Извинился. Что вы ещё от меня хотите?

— Что я хочу? Ничего не хочу. Я вообще не помню, чтобы вы здесь стояли. Я подошла, вот встала за женщиной. А вы откуда появились?

Я прикрыл глаза, пытаясь сдержать ярость и злость, которые рвались наружу, как раскалённая лава из вулкана.

— Я здесь уже стоял, когда вы подошли. И вы даже не спросили, кто последний в очереди.

Мне жутко не хотелось ругаться с этими бабами, но остановить тётку, что стояла за мной, было совершенно невозможно. Я лишь отвернулся, а она так и продолжала ворчать в мой адрес проклятья. И когда я подошёл к прилавку, увидел, что дают не только масло, но и сыр. Какой я не увидел, да меня и не волновало это.

— Сколько в руки дают? — спросил я продавщицу, молодую, миловидную женщину, с удивительной восточной, яркой красотой, округлые выпуклые скулы, большие чуть раскосые глаза и иссиня-черные волосы, заплетённые в толстую косу, уложенную вокруг головы.

— А сколько вам надо? — ласково улыбнулась она.

— Килограммов десять масла и столько же сыра.

— А денег хватит, красавчик?

— Хватит.

Она отвернулась к столу, что стоял сзади, и там на подносе лежал огромный параллелепипед ярко-жёлтого цвета. Конечно, десять килограмм отрезать она не стала, но кусок выглядел очень внушительно.

— А почему вы даёте этому молодому человеку так много? — взвилась из очереди немолодая, очень худая, будто высохшая дама с крашенными хной ярко-рыжими волосами. — Всем не хватит! По полкило в руки!

Продавщица даже не стала возражать, просто отмерила мне хороший хват, завернула в бумагу и выдала квиток на оплату.

— Ещё что-нибудь будете брать?

— Да, кусочек сыра отрежьте, пожалуйста.

Ни слова не говоря, она вытащила из-под прилавка другой поднос с ноздреватым ярко-жёлтым куском, лихо отрезала и также завернула в бумагу.

Я ушёл в кассу, ощущая даже спиной, с какой злобой прожигали меня взглядами стоявшие в очереди люди.

Отоварившись маслом и сыром, я решил купить яиц, сделать себе яичницу или омлет. И, к своей радости, обнаружил в конце магазина несколько штабелей ячеистых поддонов. Рванул туда и застыл, пронзённый мыслью, что мне не в чем их нести. Людка достала какой-то роскошный контейнер из полупрозрачного розового пластика с ручкой, видимо, импортный. Но я забыл его взять. Положить в пакет — побьются. И я стоял рядом с этим белым великолепием, на зная, как его забрать с собой.

И тут меня осенило. Я взял один из поддонов, вытащил перочинный нож, разрезал пополам. И в каждой части сделал небольшие дырки, через которые продел кусочки синей изоленты, которую всегда носил с собой. Получился отличный контейнер — прообраз тех, кто будет использоваться в современное время.

Но только я начал туда укладывать яйца, как услышал душераздирающий визг:

— Мужчина! Зачем вы уничтожили поддон?

От неожиданности сжал яйцо, оно лопнуло в моих руках, и я поднял растерянный взгляд, обнаружив рядом худую крашенную блондинку, в белом халате, на жёстких кудрях — пилотка.

— Мне нужно нести в чем-то яйца, — попытался я объяснить, ощущая, как у меня горят щеки и уши, словно у пацана, которого учитель застал курящим в туалете.

Вытащив платок, вытер испачканные руки.

— Надо с собой приносить тару, а не портить имущество магазина! Нам надо возвращать на фабрику эти поддоны!

— Извините меня, я заплачу, — голос у меня предательски дрогнул.

И тут я заметил, как из двери в подсобку вышла ещё одна женщина, высокая, стройная, лет сорока, с начёсом темных волос, и с изящными, даже красивыми чертами лица, но настолько суровым выражением, что напомнила судью. Я замер с этой несчастной коробкой, ожидая жуткой грозы с молнией и громом.

— Что случилось, Лиза? — спросила строго эта женщина, видимо, заведующая.

— Анна Егоровна! Вот мужчина поддон испортил! Яйцо разбил!

— Ничего страшного, — внезапно спокойно сказала заведующая. — Мы спишем. Пойдём, Лиза.

Она мягко подхватила продавщицу под руку, и повела её куда-то обратно в подсобку, на миг оглянулась ко мне и улыбнулась как-то виновато.

Я постоял ещё пару минут, потом быстро уложил яйца в углубления, закрыл и переложил в сетчатую корзинку. Зашёл в хлебный ряд, взял батон, пакет баранок. Потом со стеллажа с консервами, нашёл горбушу в томатном соусе, которая мне очень нравилась. И, наконец, вышел к кассе со всем этим богатством. Все без проблем оплатив на кассе, уложил все добытое в рюкзак и двинулся