плотной зелёной массой на фоне остальных деревьев с торчащими голыми ветвями. Снег ещё не сошёл, но я подумал с сожалением, что вряд ли сейчас подходящее время для того, чтобы провести зимний поход, как я планировал тогда, когда только попал в это село. А жаль.

Поезд начал замедляться, и я вышел в тамбур, пропахший табаком, отработанным машинным маслом, креозотом. Лязгнув сцепкой вагонов, остановился. И проводница открыла дверь. Я сошёл вниз, спрыгнул на платформу. И направился к селу. Мимо церкви, и сжалось сердце, хлынули тёплые, будоражащие голову воспоминания, как я впервые увидел здесь Марину, которая молилась у иконы Богоматери. Я помнил каждую мельчайшую деталь: локоны, выбившиеся из-под пушистой, белой, как облако шали, скрывающей фигуру почти целиком. Длинные красивой формы пальцы, которые были сложены в молитвенном жесте, сосредоточенное лицо с невероятно прелестными точёными чертами.

Здесь опять стояли туристические автобусы, и на площади толпилась очередная группа иностранцев в элегантных пальто в крупную клетку, жёлтых, красных, ярко-синих куртках, с дорогими зеркальными фотоаппаратами. Девушка-гид в короткой куртке, длинной юбке и коричневых сапогах-гармошке, жестикулируя, то показывала на здание с золотыми куполами, то обращалась к своим подопечным, которые внимали ей.

Прошёл мимо, услышав немецкую речь. Машинально подумал, откуда они приехали эти туристы? Из ФРГ или ГДР? Хотя, какая мне теперь разница?

На Доме культуры висели уже совсем другие афиши. Среди совершенно неизвестных мне названий я узрел «Восхождение» — шедевр Ларисы Шепитько, которая ещё жива и собирается снимать фильм «Матера», на съёмках которого эта невероятно красивая женщина погибнет — шофёр уснёт за рулём, пикап с членами съёмочной группы врежется в грузовик с кирпичами. А ведь я мог бы предупредить об этом! Но я не мог вспомнить точно, когда это произойдёт. И «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» Александра Митты, с Петренко, Высоцким, Золотухиным. Я видел этот фильм раз сто и помнил его наизусть, каждую реплику, каждую сцену. Название другого фильма «Легенда о Тиле» напомнило мне о том, как я встретился с Александром Абдуловым и попросил у него билеты в Ленком. Но он не звонил мне, и я уже подзабыл об этом. И тут же вспомнил, как в ресторане Дома кино на Васильевской улице, встретил режиссёра, чей шедевр обозначался на унылом плакате с изображением только Александра Калягина и с длинным названием: «Неоконченная пьеса для механического пианино» по рассказам Чехова. [ События описываются в 3-м томе цикл — прим. автора.]

И все эти фильмы рождали во мне тёплые чувства, от которых сосало под ложечкой. Я ведь могу все это увидеть в кинотеатре, на большом экране, в уютной атмосфере зрительного зала под стрёкот киноаппарата. Может быть, мы сможем сходить вместе с Мариной.

Вспомнив о ней, я ускорил шаг по разбитому тротуару, смахивающий на артефакты, которые оставила погибшая давным-давно цивилизация.

И вот зелёный забор, за которым виднеется дом Глафиры. И сердце застучало быстро-быстро, словно пыталось выскочить из груди и добежать быстрее меня до двери. Я остановился у калитки, ожидая, что женщина сама увидит меня.

И она увидела. Хлопнула входная дверь, на крыльцо выскочила Глафира, закутанная в тот яркий павлогорадский платок, который я подарил ей.

— Олежек, ты приехал!

Она сошла с крыльца и быстрым шагом направилась ко мне. Открыла, впустив меня. Вошли в дом, и я вновь окунулся в этот приятный аромат старого дерева, беленой печки, лекарственных трав, которыми женщина лечила Марину. Я поставил на стол корзинку.

— Вот, Глафира Петровна, маленький вам подарок, — я открыл крышку.

Она заглянула, улыбнулась.

— Спасибо, Олежек. Какие милые утятки.

— У вас есть где их приютить?

— Конечно, конечно. Пойдём.

Мы поднялись на второй этаж по скрипучей деревянной лестницу, и Глафира толкнула дверь, откуда слышалось квохтанье. Внутри оказались клетки с живностью, правда, по большей части пустые. Хозяйка открыла одну из клеток, и высадила туда утят.

— Это московская порода и пекинская, — объяснил я.

— Да-да, я вижу. А за пазухой у тебя?

— А, это кролик. Я подумал, может у вас он пока поживёт. Хотел его домой забрать.

— Конечно, конечно. Оставляй.

Она взяла у меня крольчонка и отправилась в конец комнаты, где открыла сетчатую дверцу и посадила его туда.

Мы вернулись в горницу и я, оглядевшись, спросил с замиранием сердца:

— А Марина где? В церковь ушла?

Глафира что-то взяла с полки, присела около стола и только после этого ответила:

— Нет, Олег, она уехала. Дня два назад.

— Как уехала? — у меня внутри что-то ухнуло вниз, и пол качнулся под ногами.

— Приехал Борис за ней. На такси. И увёз.

— Вот как? На такси?

— Он сам сидел за рулём. Она тебе записку оставила. Вот.

Дрожащими руками я взял сложенный листок бумаги и прочёл:

' Дорогой Олег! Мне нужно уехать.

Срочно. Папа в беде. Когда будет возможность, я позвоню!

Извини.

Марина'

Пытаясь переварить эту новость, я машинально сложил записку пополам, потом ещё раз, сунул в карман.

— Глафира Петровна, а как у Марины… Ну её болячка? Что-то получилось?

— Не знаю, Олег. Слишком мало времени прошло. Не известно.

И я подумал с досадой, что в современное время тест из аптеки смог бы развеять мои сомнения, смогла ли Марина забеременеть, после свидания со мной, или нет? Но сейчас все оказалось покрыто мраком неизвестности. Что могло произойти? Почему она решила уехать так внезапно? И тут ещё Борис! Чёрт бы его побрал! Больно кольнула ревность в сердце.

Глава 13

Внезапный удар

Март 1978, Глушковск

— И ещё раз, Туманов, о вашем учебном плане. Вы написали нечто совершенно невразумительное. Ощущение, что вы даже не удосужились прочесть хотя бы один документ, постановление партии и правительства о том, как нужно вести воспитание молодёжи.

Это очередная выволочка директора Назарова вызывала у меня желание прямо сейчас положить заявление об уходе. Он просто издевался надо мной, унижал, размазывал по столу. И таким тоном, будто я малолетний пацан.

— Степан Артёмович, а что конкретно вы хотели видеть в моём плане? Все постановления я читал, и дал ссылки и цитаты.

— Ну, например, — важно произнёс Назаров, поправив очки в массивной оправе. — Вы решили поставить спектакли. Я ещё