Вскоре запах горелого человеческого мяса наполнил лес. Тела предали огню. Обратную дорогу Настя провела как в тумане, все звуки слились в один тошнотворный гул, как будто бездарные музыканты в паршивом оркестре одновременно настраивали инструменты. Она пришла в себя только в доме Хирурга, криворукий оркестр уже затих, но тишина в голове вновь сменилась скрипучим голосом.

«Ты понесёшь в себе…»

Казалось, что никто её не замечал. Люба с Костей собирались в баню, Кочерга игриво хлестал подругу полотенцем по мягкому месту, а доктор и Жека о чем-то задумчиво болтали. Память возвращалась к Насте фрагментами. Сознание точно пыталось защититься от минувших ужасов, стереть их, заблокировать в самых дальних и темных уголках. Но голос Шамана пробивался сквозь все барьеры.

«Ты понесёшь…»

Насте почудилось, что кто-то мелькнул в окне. Она боязливо вжалась в спинку дивана. Изувеченная пластмассовая кукла лежала рядом, девушка не отпускала её от себя. Она закрыла глаза, и в мутном облаке воспоминаний вновь прояснилось жестокое лицо Шамана. Ублюдок смеялся как ворона, а татуировка на его спине внезапно ожила, и орёл с голодной яростью принялся потрошить крохотное тельце младенца.

«Нет. Этого не будет. Никогда. Ни одного шанса. Ни за что», – поклялась себе Настя.

Хирург подсел к ней и протянул кружку сладкого чая:

– Пей. Тебе нужна глюкоза. Post nubila sol.

– Я не сильна в иностранных языках.

– После туч – солнце. Так говорили древние. Тебе нужно это пережить, самое страшное уже позади. Теперь всё наладится…

– Наладится? Как оно может наладиться?! Мы скоро умрем.

– Mortem effugere nemo potest, – многозначительно прошипел Хирург с улыбкой довольного питона и перевёл, – смерти никто не избежит.

Настя уже ничему не удивлялась. Она равнодушно выпила стакан чая, но от вида еды её подташнивало.

«Что со мной? Рано для токсикоза. Плохо, как же мне плохо…».

Костя и Люба отправились в баню. Доктор с Жекой оставили гостью одну и вышли поболтать на улицу. Вечер только начинался. Кулаков провел рукой по ветхим перилам, отколупнувшаяся синяя краска забилась под ногти. Обшарпанный фасад домика давно просил ремонта.

– Надо менять тактику. Нам ферма нужна. Понимаешь? Где овец будем не резать, а стричь. Не всё выкачивать, а ровно столько, сколько можно физиологически.

– Прекрасно понимаю и думаю в том же направлении. Но где всё это взять? И я сейчас даже не про доноров. Тут простой сарай не подойдет. Электричество нужно стабильное, оборудование с поддержкой постоянной температуры, стабилизаторы, гемоконсерванты. Все станичные больницы обесточены. А кто нас в Краснодар пустит? Или скажем в Сочи, Новороссийск, Славянск и так далее? Да на пушечный выстрел…

Жека почесал массивный затылок:

– Будешь смеяться, но это можно организовать. Я завтра постараюсь в город проскользнуть и с нужными людьми перетереть. Ты в курсе, что бывший губернатор чесоточный? А еще главный гаишник, прокурор, куча шишек рангом поменьше, коммерсы разные, все готовы последние бабки отдать за твоё лечение. Понимаешь, какие возможности открываются? И это только на местном уровне. Если дернуть пару нужных ниточек, то дело сдвинется.

– А власть? Кто городом управляет?

– Там не власть, а одно название. Сейчас вся сила в руках трёх-четырех общин. Они порядок на своей территории поддерживают и при желании бойцов могут выставить больше чем администрация.

– А как же армия? Военные?

– Этих мало, они хапнули под себя несколько заводов, нефтянку, заправки, пару совхозов, и сидят на них припеваючи. В чужие дела не лезут, своё бы удержать.

– А если получится закрепиться в городе…

– Да получится, Авиценна, получится. Нужна больница, верно? Какая лучше? Краевая?

Тонкие губы Хирурга задрожали от возбуждения. Перспективы, которые рисовал Кулак, превосходили его самые смелые планы.

– Краевая огромная. Лучше «РЖД» на Московской. Она компактная и к выезду из города поближе, в самый центр углубляться не хочется.

– Разумно. Значит, договорились. Я утром уеду. Встречусь с нужными человечками. Не знаю, сколько на это уйдет времени, придётся козьими тропами пробираться. В городе патрули любую тачку могут остановить для проверки. Но это решаемо. Теперь, когда есть цель, я даже по уши в дерьме через канализацию проберусь.

Хирург с Кулаком вернулись в дом, и, понизив голос, продолжили обсуждать свои планы. Настя лежала на кровати, прижимая к животу пластмассового младенца. В этот момент дверь распахнулась, и в прихожую ввалились веселые раскрасневшиеся от жара Люба с Костей.

– Хороша банька, – растираясь полотенцем, выдохнул Кочерга, – мы там дровишек подкинули, кто следующий?

– Я горячую не люблю, – отказался доктор.

– Пусть девчонка сходит. Ей надо стресс смыть, – предложил Жека, – Настюха, ты не спишь? В баню пойдешь?

Гостья пошевелилась. Её и без того бледная кожа стала отсвечивать молочным оттенком.

– Я? Да… наверное.

– Там в шкафу мой халатик возьми и полотенце, – разрешила Люба.

– Спасибо, – слабым голосом поблагодарила Настя.

Когда она вышла, Кулаков устало развалился в кресле:

– Девка видная. А будет еще краше…

– Ну, так сходи с ней, потри спинку, попарь веничком, – ухмыльнулся Кочерга.

– Иди ты нахрен со своими шутками.

– Может, ей это самое сейчас и надо? – не унимался Костя, – я бы сходил, да невеста у меня больно ревнивая. Или отпустишь на разок? А?

Люба лишь закатила глаза, ей не хотелось портить настроение очередными препираниями. За разговорами быстро пролетело время. Кочерга травил байки и веселил всю компанию. Они даже подзабыли о Насте, а когда вспомнили, то оказалось, что прошел целый час.

– Долго она. А вдруг случилось что? Может, в обморок упала от жары? Она же бледная как простынь ушла. Схожу, проверю, – заволновалась Любаша.

– Да не нагнетай.

– Нет, Костя, я схожу…

Не прошло и минуты как пронзительный визг заставил всех схватиться за оружие и выбежать на улицу. Люба стояла в предбаннике, хлопала себя руками по бедрам и причитала:

– Зря мы её одну отпустили, ой зря…

Настя лежала на березовом полке́, потухшие приоткрытые глаза в ужасе уставились в потолок, точно заметили на нем что-то пугающее. Её правая рука с перерезанными венами безжизненно свисала вниз, а маленький кухонный нож валялся в луже крови.

– Это я виноват. Я не сказал ей про лекарство. Хотел позже, чтобы не напугать. Думал, есть время. Мы – чудовища, но она не такая, я чувствовал…, она бы не смогла, – Хирург сам не знал, почему вдруг так прикипел к этой едва знакомой девушке. В жены он её брать не собирался, удочерять тоже, но смерть Насти стала его личной утратой.

– Я виноват, я, – доктор вышел на улицу и отправился искать лопату.

Глава 16. Погорельцы

Юля спустилась на первый этаж и по привычке щелкнула выключателем. Светлее не стало. Куница цокнула языком, пеняя на свою забывчивость. Позавчера воры срезали провода на столбах за посёлком. Электрические нити, соединявшие «Весну» с цивилизацией, оборвались, откатив общину на сто с лишним лет назад, когда планы по электрификации молодой советской республики только начали претворяться в жизнь.

Куница понимала, что это надолго. Может быть, навсегда. Коммунальные службы уже забыли дорогу на окраины города и курсировали максимум по центральным улицам Краснодара. В «Весне» своего электрика не было. Даже Бобёр-старший лишь беспомощно развел руками.

Шиииииииих. Чиркнула спичка. Слабый огонек от тоненькой восковой свечки тускло осветил кухню. Дзинь! Граненый стакан острыми осколками разлетелся по кафелю.

– Вот корявая, – выругалась на себя Юлька, – и как я его не заметила?

Веник зашуршал по полу, и стеклянные кусочки отправились в совок. Из угла за этим процессом ревниво наблюдал робот-пылесос. Отец отчего-то отказывался его выбросить. Для Историка этот умный кусок пластика оставался неким символом безвозвратно утраченного прошлого, торжества человеческой лени, которая стала движущей силой в научном прогрессе.

Куница вдруг почувствовала себя жутко одинокой. И дело было не в том, что отец в данный момент дежурил в «скворечнике». Ощущение одиночества копилось в ней уже давно, но именно сейчас, в полутемной пустой кухне вдруг выплеснулось через край как кипящая вода из кастрюли.

Юля