их обитательницы привели себя в порядок, даже когда идти куда-либо почему-то было неудобно.

О-Сэи отбросила одеяло туда, куда куртизанка с постели при всем желании не дотянулась бы, и проворчала:

– Никаких возражений. Вставай! Зла на тебя не хватает. Даже канробай для гостей не помогаешь готовить, только на Новый год утаскиваешь у других девочек и даришь клиентам под видом своего!

Однако сонная ойран только отмахнулась от обвинений.

Рури, пожалованная высшим рангом среди куртизанок Ёсивары, занимала целых три зала: гостиную для приема гостей площадью двенадцать татами с токономой[23], спальню на восемь татами и за ними – небольшой, в шесть татами, зальчик, который служил ей подсобкой.

Из имущества у нее был перламутровый ящичек с принадлежностями для курения и узором в виде лотоса; лакированный футляр для чернильного камня с золотой камелией и журавлем, несущим веточку сосны[24]; резная коробочка для сладостей, покрытая красным лаком, где Рури хранила всё, что ей требовалось для работы. За растянутым на вешалке-ико кимоно и ширмой с пестрым рисунком, в котором угадывались стайки летящих воробьев, прятался тройной футон из пунцового крепа, подбитый снизу сукном. Вокруг стояли подсвечники, столик для письма и туалетный столик с зеркалом. Токоному украшала ваза с голубым орнаментом в стиле сёндзуй, где девушка держала нежные пионы.

Одежда хранилась в окованном комоде из лакированной павлонии, какими прославились мастера из провинции Этидзэн, – тоже прекрасная, притягивающая взгляд вещь, но несколько терявшаяся на фоне изысканного, богатого убранства комнаты. Меньше всех же в нее вписывалась растрепанная хозяйка покоев, которая так и спала в распахнутом дзюбане.

– Все уже закончили завтракать и убрались. Вот, я принесла твою порцию, – протараторила О-Сэи, с грохотом опуская на пол столик с ножками– бабочками[25].

– Ого! Супчик с асари![26]

Стоило только Рури заглянуть в миски, как ее сонные глаза просияли. Она много ворочалась во сне, поэтому к утру красиво уложенные волосы превращались в настоящее гнездо.

– Ешь быстрее. Скоро придет Дзёкити. Кто ж еще приведет эти патлы в порядок…

О-Сэи нависла над Рури, чтобы она не удумала после завтрака снова уснуть. Девушка же, как была растрепанная, принялась за еду.

– Ах, все-таки супчик, который готовит Гон, так и растекается по языку, – блаженно пробормотала она, смежив веки, а затем набила щеки жареной рыбой и белым рисом[27].

У О-Сэи грозно сверкнули глаза.

– Не приведи судьба тебе когда-то вот так же забыться перед клиентом. Они ждут от тебя безупречной женственности и изящества.

– Сколько раз повторять? Знаю я. Только я со всеми этими манерами за вечер толком ничего не ем. Может, придумаете, как передавать мне рис, пока я якобы отлучаюсь в уборную? Я бы его мигом смолотила – и обратно за работу.

У О-Сэи чуть глаза на лоб не полезли.

– Не мели чепухи! Не с твоим нарядом набивать брюхо. И ты ведь понимаешь, что я с тобой сделаю, если опорожнишь желудок прямо в опочивальне, в объятиях гостя?!

Ни на кого О-Сэи не кричала так, как на Рури, и остальные девицы, до которых тоже доносились ее громогласные угрозы, зашушукались:

– Ну и ну, опять они с ойран что-то не поделили! Каждый день одно и то же.

Тем временем распорядительница тяжко вздохнула, глядя, как обиженно набила щеки работница, и поставила в углу комнаты второй столик.

– А это для тебя, Эн.

В эти слова она, в отличие от всего предыдущего разговора, вложила много нежности.

Рыже-черный комочек, свернувшийся у изголовья роскошного футона, издал протяжное «мяу». Почуяв завтрак, он сладко потянулся всеми четырьмя лапами и широко – так, что невольно испугаешься за его челюсть, – зевнул.

– Хорошо этим усатым. Ни приводить себя в порядок не заставляют, ни дрыхнуть не мешают, – проворчала Рури, неодобрительно зыркнув в сторону черепаховой кошки.

Эн, как назвали питомицу, мяукая, прошагала к плошке с «кошачьим рисом»[28], щедро сдобренным рубленой стружкой тунца и отварными сардинками.

– У пушистых работа такая – спать, так что им можно. Правда, Энушка?

О-Сэи присела на корточки и, аж сощурившись в улыбке, залюбовалась трапезничающей кошкой. Та, словно не замечая направленного на нее взгляда, аппетитно уплетала завтрак.

– Вкусно, малышка? Ути-ути.

Распорядительница слыла заядлой кошатницей и прощала черно-рыжему зверьку намного больше, чем подопечной, которая все-таки вела более упорядоченную жизнь, чем ее питомица. Услышав, как сорокалетняя тетка сюсюкает с животным, словно с младенцем, ойран скривилась и даже немного потеряла аппетит.

Налюбовавшись своей баловницей, О-Сэи забрала у Рури столик, грозно велела умываться и ушла.

– Как же неохота! – пожаловалась девушка, поскребывая голову по дороге в коридор.

В центре двухэтажного здания прятался внутренний дворик с прудом, тщательно спланированный так, чтобы любое время года привносило в него особое очарование. Эту маленькую жемчужину и окружали комнаты, в которых жили местные работницы.

Рури спустилась по лестнице на первый этаж и тщательно умыла лицо, а затем стерла влагу перекинутым через плечо полотенцем. Тут же со всех сторон от слуг и молоденьких учениц посыпалось: «Доброе утро, ойран! Как приятно видеть, что вы поутру всегда такая растрепа!» Девушка отделалась самым простым: «Доброе, доброе» – и вскоре поплелась обратно к себе.

Она намочила в деревянном блюдце размочаленный ивовый прутик и, по-прежнему не до конца проснувшись, принялась чистить зубы, как вдруг ее окликнули из коридора:

– Это я, Дзёкити. Разрешите войти?

– А, Дщё! Милошти прошу, – промычала девушка, не вынимая щетку изо рта, и в комнату шагнул молодой человек с полным инструментарием парикмахера.

Именно на этого слугу опиралась во время выхода Рури. Стройный, высокий, пленительно красивый – просто-таки настоящий герой-любовник с театральных подмостков. Взгляд миндалевидных глаз скользнул по гнезду на голове девушки, но без упрека, а затем молодой человек присел у туалетного столика и разложил на татами инструменты.

Прополоскав рот, присоединилась к нему и хозяйка покоев.

– Что пожелаете сегодня? – спросил Дзёкити, привычным движением пропуская сквозь торчащие во все стороны пряди гребень. С каждым движением к волосам возвращался лоск.

– Пожалуй… тэндзин[29], – дала ему задание Рури, а сама принялась пудрить лицо и шею.

Ее кожа и без белил отличалась жемчужной красотой, но хозяин публичного дома Кобэй любил повторять, что мужчин сводит с ума запах пудры, ненавязчиво намекая, что краситься все равно надо.

– Сегодня у меня свидание с господином Нидзо, а он очень любит тэндзин попышнее.

Она имела в виду молодого наследника лесосклада из Фукагавы. Он умел сорить деньгами и не скупился ни на слуг веселого дома, ни на балагуров, ни на музыкантов с поварами. Разумеется, и ту, что дарила