восторженно загудела. Входная шторка поднялась, и из-за нее вынырнул слуга со складным фонариком, на котором виднелся герб заведения, мон. За ним – две камуро[17] лет семи с детскими, ровно подстриженными челками. Одеты они были в парные кимоно с узором в виде цветных полосок-носи, какими обычно украшают подарки, и с пятицветными плетеными кисточками-сасагэ на широких рукавах.

Местная публика без лишних объяснений знала, кого сопровождает такая свита, и люди мигом расчистили дорогу. Все взгляды приковались к шторке.

Вслед за камуро вышел высокий слуга чрезвычайно привлекательной наружности. За ним, положив изящную белую ручку ему на плечо и клацая высокими, покрытыми черным лаком гэта[18], появилась куртизанка.

Ее накидку-утикакэ украшал сложный «придворный» орнамент: повозка с несущим благословение сочетанием веточек сосны, бамбука и цветущей сливы; вокруг нее – цветы пионов и ирисов, а между ними изломанными линиями пролегали мостки и плетни, летали витые облака. Спереди свисал широкий конец пояса-оби с изображением потока, несущего плоты с цветами. Низко оттянутый ворот кимоно давал украдкой полюбоваться белоснежной шеей и загривком. Из-под толстой подкладки у ног проглядывал, изящно колыхаясь, красный подол дзюбана[19]. Блестящие черные волосы девушки, уложенные в прическу ёко-хёго, напоминали распахнутые крылья бабочки. В них красовалась дощечка-когай и черепаховый гребень. В волосах надо лбом сверкали золотом четыре шпильки; из пучка сзади торчали две с красным агатом, а ниже еще две в форме сосновых игл. Поддерживал прическу декоративный узел, переплетенный золотыми нитями.

На гладкую и белую, словно жемчужную, кожу падал отсвет ламп-домиков, выставленных вдоль всей улицы, и щеки розовели едва заметным румянцем. Изгиб бровей выдавал живой ум, а под изящным носиком поблескивали в меру подкрашенные, прекрасной формы губы. Длинные ресницы обрамляли ясные, чистые, пусть и тронутые печалью глаза, лишь чуть-чуть подведенные в уголках красной тушью.

Еще недавно гудящая толпа совершенно затихла: неземная красота куртизанки, притянув все взгляды, сразила каждого.

– Небесная дева! – только и пролепетал один из мужчин.

Красавица опустила печальные глаза, свободную левую руку держа у сердца, за пазухой. Даже под великолепным, пышным нарядом чувствовалось, как она стройна. Девушка чуть присела и провела правой ножкой, будто описывая на земле полукруг. Трехзубцовые гэта целых восемь сунов высотой клацнули, алый креп нижнего кимоно на миг показался из-под шикарного подола, и мужчины вокруг шумно сглотнули. Сделав шаг, куртизанка вновь выпрямилась и повторила то же движение уже левой ножкой.

Молодой слуга, несущий за ней высокий зонт, отступил в сторону, и за ними вышла хозяйка заведения, распорядительница, балагуры, развлекающие гостей на пиру, и музыканты. Пока куртизанка купалась во внимании зевак, затаивших дыхание, спутники следовали в такт ее необычной походке.

– Да здравствует Рури, первая красавица Японии! – выкрикнул кто-то из толпы.

Девушка изящно склонила головку и бросила взгляд на неизвестного. Тот, сраженный ее почти осязаемым шармом, мгновенно застыл как громом пораженный. Мужчины, стоявшие к нему поближе, тоже схватили ртами воздух и вытянулись столбами, будто позабыв, как дышать.

Рури при виде этой картины плавно приподняла уголки рта в улыбке и вновь обратила лицо вперед, явно довольная произведенным эффектом. В тот же миг толпа взорвалась ликованием. Кто-то бахвалился, что известная ойран заметила и его, другие наперебой восторгались, что воочию узрели ее знаменитый взгляд мимолетного кокетства. Там же, куда она его бросила, уже спорили, кому он все-таки предназначался.

Под звуки «Сугагаки» и цоканье высоких гэта, окруженная вниманием теснящейся у дороги толпы и завистливыми взглядами, процессия ойран добралась до Наканомати, осыпаемого лепестками сакуры. Прохожие и гости на вторых этажах чайных домиков встречали ее восторженными криками, пока ойран неспешно шагала под цветочным снегопадом.

Лепестки, кружась, опускались на зонт. Рури подняла ясные глаза. Перед фонарем с названием чайного дома «Масу-я» на раскладном табурете сидел мужчина, которому явно перевалило за четвертый десяток. Вокруг его глаз уже собралась мелкая сеточка морщин, а в каждой черте лица чувствовалась незаурядность и мягкий характер.

Он встретился глазами с Рури, поднялся с места и шагнул на дорогу.

– Здравствуй, ойран! Рад нашей встрече. Даже неловко сознавать, что это я заказал такую блистательную процессию, – нежно улыбнулся он.

– И я рада, достопочтенный Тодзюро, – отозвалась Рури грудным, приглушенным, но пронизывающим до глубины души и приятно глубоким голосом.

– Всем известно, что сакуру в Ёсиваре высаживают на время цветения, а через каких-то десять дней, когда минует ее лучшая пора, уберут. Традиция изящная, но обнажающая своевольную натуру человека.

Мужчина поднял глаза на пышно цветущие кроны, будто сетуя об их несчастной судьбе. Лепестки, подхваченные легким ветерком, мягко ложились на землю.

Наконец Рури покачала головой:

– Когда гляжу на эти весенние соцветия, меня охватывает осенняя тоска. Прошу, господин, навещайте меня, даже когда сакура покинет наше жилище.

Тодзюро ответил ей озадаченным взглядом:

– Вот это да. Чувствую, мне остается только полюбоваться еще одной процессией, на этот раз среди ирисов, которые придут на смену сакуре. Лишился последних оправданий!

Мужчина рассмеялся, и Рури тоже скромно улыбнулась.

Тут к ним вышла хозяйка чайного домика, до того державшаяся чуть позади:

– Почтенный господин Карамацу-я, Рури-ойран, у нас все готово для того, чтобы полюбоваться цветением за чарочкой саке. Лучший зал на втором этаже полностью в вашем распоряжении. Пожалуйста, проходите!

Под жадными взглядами зевак Тодзюро рука об руку с Рури удалились в заведение.

Глава 2

Однажды утром, когда солнце поднялось достаточно высоко и его лучи пролились сквозь сёдзи[20], в «Куроба-я», как и во всяком уважающем себя борделе Ёсивары, уже витал сладкий аромат местного деликатеса – пирожного канробай[21]. Сновали слуги и служанки, готовящие заведение к приему гостей, то и дело голосили торговцы – здесь давно пробудилась жизнь.

В коридоре на втором этаже послышались глухие шаги, а затем ведущая в комнату фусума[22] с шумом отодвинулась.

– Рури! Сколько можно пролеживать бока?! Уже час Змеи! Вставай сейчас же! – гаркнула распорядительница О-Сэи.

Из-под одеяла поверх трехслойного футона раздалось вялое мычание.

– Все, кроме тебя, давно позавтракали! Просыпайся немедленно, засоня!

О-Сэи неистово сорвала с ленивой ойран одеяло. Та попыталась сопротивляться, но, еще толком не придя в себя, ничего не могла противопоставить дородной тетушке.

– Да что такое?.. Господин Янахиса дал мне хорошенько отдохнуть, не стал надолго задерживаться, и я уже успела окунуться в купальню, – капризно пожаловалась Рури, пытаясь вернуть похищенное.

Ночной работе в Ёсиваре предшествовала дневная. Обычно девицы, перед тем как выйти на витрины, ходили в общественные бани, однако большим домам, к которым относился и «Куроба-я», хватало средств на собственную купальню, чтобы