обычным обывателям такая птичка была не по средствам. Поговаривали, что освободить ее – то есть выкупить из заведения – стоило тысячу рё. От таких денег темнело перед глазами.

– Ну, если изловчиться, вполне подъемная сумма, – промолвил мужчина, не успела любовница с облегчением выдохнуть.

Она тут же воззрилась на него округлившимися глазами.

Огонек в вытянутом фонаре, который освещал комнату, вздрогнул. Клиент, однако, не удостоил женщину даже взглядом, только заулыбался собственным мыслям: «Если дела продолжат идти в гору, так, глядишь, и тысячу рё скопить – вопрос времени. А с такими деньжищами и первейшую ойран в Эдо выкупить – не пустые мечтания. Как, наверное, приятно держать дома такую жемчужину, и только для себя… Ха-ха, да я тогда в Ёсивару больше ни ногой».

Еще какое-то время он упивался мечтаниями, а потом проворчал, что как-то в комнате похолодало, и заполз под одеяло. Хмель, видимо, брал свое, и мужчина тут же засопел.

Поначалу красавица просто уставилась в никуда. Ее глаза опустели, и она долго так сидела не шелохнувшись. Вдруг по щекам покатились слезы. Она всхлипнула, но бесшумно, чтобы не потревожить сон храпящего гостя, и тихо заплакала, крепко сжав рукава, которыми утирала лицо. Грудь сдавило, и чем отчаяннее она пыталась подавить нахлынувшие чувства, тем безудержнее струились по лицу капли.

Вдруг ее лоб пронзила боль. От неожиданности она сжала голову руками. Виски пульсировали. Ее бросило в жар. Кровь неистово разогналась по жилам. Куртизанка почувствовала, как ее охватывает что-то чужеродное, никак не подчиняющееся воле. Слезы утихли, она зажмурилась и попыталась успокоиться, однако зловещее превращение неумолимо терзало ее. Дыхание сбилось, и несчастная скорчилась на полу.

– Заткнись, а?

Женщина распахнула глаза. Мужчина лежал отвернувшись, и одеяло мерно поднималось и опускалось в такт его дыханию. Видимо, он просто бормотал во сне.

Ничего не выражающим взглядом красавица буравила его спину. Она все еще обливалась холодным по́том, но боль ушла. По ледяной щеке прокатилась новая слеза.

Разрозненные снежинки невпопад засыпали земли Ёсивары, а в глазах и слезах женщины, будто отблеск фонарей, зажглись кровавые огоньки.

Глава 1

Послышались звуки сямисэна. Это играла «Сугагаки», возвещая о том, что ночные заведения вновь открыли свои двери. Музыка плыла на волнах весеннего воздуха, зазывая гостей отведать чувственных удовольствий.

Через единственный вход в район – его главные ворота – устремились плотным потоком мужчины со всего Эдо. Кто заглядывал в любимые чайные домики, кто интересовался ценами сидящих за деревянными решетками девиц. Местные зазывалы не обращали внимания на откровенных бедняков, но мгновенно подмечали малейший интерес со стороны более состоятельных зрителей и тут же подскакивали, чтобы не дать их пылу угаснуть.

Кто-то собирался целыми компаниями, которые с местным путеводителем в руках шумно и весело продумывали планы на сегодняшний вечер. Кто-то – вроде самураев[12] и порочных священников – надвигал пониже на лицо плетеную соломенную шляпу и старался шагать как можно скорее. Точно птицы, слетевшиеся на сладкий цветочный аромат, через ворота один за другим просачивались мужчины.

– Тут всегда так привольно! Я слыхал, за пределами Эдо жизнь сейчас совсем не медовая, но глянешь на Ёсивару – и не верится.

– Ага! Говорят, на севере народ уже селами мрет от голода. А тут еще и вулкан на Цугару взорвался![13]

Шли годы Тэммэй[14]. Постоянные холода и наводнения губили посевы, страну потрясали беды одна ужаснее другой. Урожай не вызревал, а деревни так обнищали, что крестьянам приходилось питаться мертвечиной.

В довершение прочих несчастий на Цугару случилось извержение вулкана Иваки. От пепла, что окутал землю, померк солнечный свет. Люди в страхе перед гневом горных богов окончательно пришли в смятение.

– Там люди гибнут, а чиновники так до сих пор палец о палец не ударили. Уже сам император милостиво изволил выразить тревогу!

– Да как же, изволил он! Байки! Оно, конечно, может, и приятно, но даже сын Неба не посмеет и слова сказать сёгунату.

В те годы из императорской столицы доносилось много слухов о том, что аристократы, приближенные двора, недовольны бездействием военного правительства, которое не придумало, как обуздать голод.

Вот только счастливая звезда аристократии уже давно закатилась. С тех пор как бразды правления перешли к сёгунату, придворным запретили вмешиваться в его дела, не говоря уж о том, что живому богу на земле, императору Томохито, тогда не исполнилось и тринадцати лет.

Впрочем, возможно, все эти беспочвенные слухи были порождены сердцами людей, недовольных неповоротливостью и бездействием правительства.

– О, взгляни, взгляни! Метель из лепестков!

– Какая красота… Мы как будто на тот свет попали.

– Да какое там. Просто Ёсивара – блаженная земля в нашем бренном мире!

Шел месяц яёй[15], и в квартале Наканомати, что прямо у ворот Ёсивары, вовсю цвели сакуры, а висящие на ветвях круглые бумажные фонари-бомбо́ри чарующе подсвечивали их в сумерках. Лился свет и из плотно примыкающих друг к другу чайных, где уже начались попойки. Горели выставленные у каждого заведения деревянные фонари-домики, мерцал вдалеке неугасимый фонарь Акиба. Если Эдо к ночи темнел, то Ёсивара, наоборот, наполнялась сиянием. В час Петуха[16], когда закатывалось солнце, алые огоньки района в темноте зажигали сердца мужчин сладкой истомой.

Если немного пройти по Наканомати, а потом свернуть направо, впереди покажутся деревянные ворота с надписью: «Первый квартал Эдомати». Толпа бурлила на всех улицах Ёсивары, но сюда, ко входу в большой дом «Куроба-я» стекалось особенно много народу, и слугам заведения приходилось срывать голоса, чтобы зеваки не досаждали красавицам излишним вниманием.

Великолепное строение, полностью оправдывающее звание большого дома, в ширину занимало тринадцать кэн, а вглубь квартала уходило на все двадцать два. На пороге громоздились целые стопки бамбуковых пароварок-сэйро с угощениями, увенчанные подносами из некрашеного дерева, здесь же складировались роскошные тройные футоны и изысканные ткани, посланные покровителями любимым куртизанкам вместе с другими дорогими подарками.

Выходящую к улице витрину дома, на которой «выставляли» прелестных работниц, отгораживала деревянная решетка тонкой работы. Уже по ней одной чувствовалось, что «Куроба-я» – заведение высшего класса.

Роскошно наряженные девушки за решеткой восседали на ковре, щебетали друг с дружкой, писали письма покровителям и вообще проводили время как душе заблагорассудится. Их юность и красота ослепляли, а кое-кого из тех, кто собрался перед витриной, блестящий цветник приводил в восторженное исступление. Порой, заметив чей-нибудь пристальный взгляд, прелестницы оборачивались на гостей и одаривали их многозначительными улыбками, но тут же снова погружались в собственный мир, оставляя воздыхателей мучиться от сердечных терзаний.

Вдруг толпа, осадившая вход в «Куроба-я»,