короткой внутренней борьбы положил коробку с массажёром на стойку и присоединился. Работал он быстро, без суеты, только с выражением лица, на котором было написано, что он сознательно принимает худшее решение за это утро.

Призрак Аркадий Лаврентьевич тоже сделал попытку помочь и сразу прошёл ладонью сквозь пачку писем.

— Унизительно, — сказал он.

— Тогда хотя бы не мешайте, — отозвалась Медора.

— Я и не мешаю. Я страдаю рядом.

— Вы делаете это убедительно.

Из портала выпал ещё один свёрток, мягкий и подозрительно тёплый. Он ударился о пол, издал тонкий обиженный писк и затих.

Медора остановилась.

— Нет.

— Да, — сказал кот.

— Только не говори, что там опять что-то живое.

— Почему опять? Утро только началось.

— Это уже плохое утро.

— У нас бывают другие?

Она не ответила. Быстро подняла последний лист с пола, сунула его под стойку к остальным и только после этого осторожно подошла к свёртку. Ткань была серой, плотной, дорогой. Узел завязан туго. Изнутри шло едва заметное тепло, как от живого существа или сильно обиженной магии.

Медора оглянулась на мужчину.

— Как вас зовут?

— Лионел.

— Хорошо, Лионел. Если я сейчас это развяжу, а оттуда что-нибудь укусит меня в лицо, вы будете действовать быстро.

— Что именно делать быстро?

— По обстоятельствам.

— Замечательное объяснение.

— Я работаю с тем, что есть.

Она потянула узел. Ткань разошлась. Внутри лежала маленькая подушка в золотистом чехле. На вид совершенно безобидная. Если не считать того, что подушка тихо вздыхала.

Кот заглянул через её плечо.

— Антистресс.

— Почему она вздыхает?

— Переполнена.

— Чем?

— Чужими эмоциями. Чем же ещё.

Медора осторожно подняла подушку двумя руками. Та сразу стала неприятно тяжёлой. Не физически — как будто на неё одновременно навалились раздражение, усталость, обида, сдержанная ярость, разочарование и ещё какая-то специфическая тоска, которая обычно появляется у людей после визита в государственное учреждение.

— Поставь обратно, — сказал кот.

— Уже поняла.

Она опустила подушку на стойку. Подушка издала долгий страдальческий звук, похожий на выдох человека, которому только что сообщили, что ремонт затянется ещё на полгода.

Лионел посмотрел на неё с глубоким подозрением.

— У вас все вещи такие?

— Нет. Некоторые хуже.

— И вы здесь работаете добровольно?

— Вопрос поставлен оскорбительно.

Портал снова загудел. На этот раз глуше, глубже. Воздух внутри арки стал темнее, как мутная вода перед бурей.

Медора выпрямилась.

— Так. Всё. Портальную зону закрываем.

— Как? — спросил Лионел.

— В идеальном мире — временным контуром, штатным магом и двумя людьми из техподдержки.

— А в вашем?

— В моём — табличкой, плохим настроением и надеждой.

Она обошла стойку, достала из нижнего ящика складную стойку с верёвкой, которую обычно ставили, когда кто-нибудь проливал зелье, и быстро перегородила проход к арке. Потом повесила на верёвку табличку Технический перерыв. Табличка давно утратила всякую способность вызывать уважение, но люди всё ещё слегка пугались строгого шрифта.

Кот сел под ней и одобрительно кивнул.

— Вижу, цивилизация держится.

— На нитке и скотче.

— На них держится всё лучшее.

Лионел стоял рядом, всё ещё держа одну пачку писем в руках.

— Мне уйти?

— Нет, — сказала Медора.

— Почему?

— Потому что если это сейчас снова плюнет в зал, мне понадобится ещё одна пара рук.

— А если я не хочу участвовать?

— Тогда зачем вы до сих пор стоите?

Он посмотрел сначала на портал, потом на массажёр, потом на свои руки.

— Не знаю.

— Очень хорошо. Значит, вы уже адаптируетесь.

Она подошла к стойке, взяла из-под неё тетрадь, выпавшую из арки, и быстро перелистнула первые страницы. Почерк был аккуратный, мелкий, раздражённый. Судя по записям, это был журнал внутренней переписки какой-то службы согласований. Медора даже читать не стала глубже. Утром, когда из портала вылетают чужие жалобы, знакомство с межведомственной перепиской может навсегда испортить человеку характер.

— Что это? — спросил Лионел.

— Чужая беда.

— А если точнее?

— Если точнее, то кто-то где-то уже очень давно страдает и пишет об этом сухим служебным языком.

Призрак подплыл ближе, с любопытством заглянул ей через плечо и уважительно сказал:

— Хороший слог. Видно, что писал человек, которого много раз предали системой.

— Вам бы понравилось всё, что пахнет бюрократией и личным несчастьем.

— После смерти начинаешь ценить стиль.

Медора положила тетрадь отдельно. Жалобы — отдельно. Письма — отдельно. Варежку — тоже отдельно, просто потому, что варежка среди всего этого выглядела уже оскорбительно загадочно.

— Почему варежка? — спросил Лионел, видимо, подумав о том же.

— Если я узнаю, скажу.

— Не обманете?

— Обману, если будет не до вас.

Он хмыкнул. Это был первый звук с его стороны, похожий на слабое, сильно больное чувство юмора.

Корзинка с тумангрызом на краю стойки тихо зашуршала. Медора сразу обернулась. Салфетка на корзинке вздымалась и опадала. Детёныш внутри явно чувствовал общее напряжение и собирался либо присоединиться к нему, либо ухудшить.

— Только не сейчас, — сказала Медора.

Тумангрыз издал такой звук, будто его глубоко оскорбляло само существование расписания.

Кот запрыгнул на стойку и посмотрел на корзинку.

— Он нервничает.

— Я тоже.

— У него, по крайней мере, есть причина.

— Ты сейчас очень выбираешь момент, чтобы стать невыносимым.

— Нет. Я с утра уже был.

Дверь хлопнула.

Все одновременно повернули головы.

На пороге стояла девушка в вязаной шапке с криво пришитым помпоном. В руках у неё был пакет, покрытый изморозью. Волосы, выбившиеся из-под шапки, были совершенно невозможного цвета — густого, трагического, будто красный и бордовый долго спорили друг с другом и в итоге оба проиграли.

Девушка решительно подошла к стойке.

— Я хочу вернуть шампунь.

Медора медленно моргнула.

— Конечно.

— Он врёт.

— Что именно обещал?

— Холодный каштан.

— А дал?

Девушка сорвала шапку.

Лионел очень тихо кашлянул. Призрак с искренним интересом наклонил голову. Даже кот несколько секунд молчал, как человек, оценивающий крупную стилистическую катастрофу.

— Утро личных драм, — наконец сказал он.

— Я заказывала нормальный цвет, — с чувством произнесла девушка. — А теперь у меня на голове внутренний кризис.

— Покажите код заказа, пожалуйста, — сказала Медора.

Девушка молча поднесла телефон к сканеру. Тот пискнул.

— Использовали один раз? — спросила Медора.

— Один. По инструкции. Почти.

— «Почти» — опасное слово.

— Я просто нанесла сверху бальзам.

Кот поднял голову.

— Очень плохая идея.

— Почему?

— Потому что у вас на бальзаме до сих пор запах лунного уксуса и трёх капель романтического унижения.

Девушка вспыхнула почти в тон волосам.

— Это был не романтический.

— Значит, унижение просто шло без любви, — сказал кот.

Лионел отвернулся, но уже поздно — Медора заметила, что ему всё-таки смешно.

— Хорошо, — сказала она. — Шампунь принимаем на проверку состава. Если дополнительное вмешательство было не критичным, деньги вернут.

— А если критичным?

— Тогда вам скажут,