Ну вот и несет, стало быть.

Фрейе.

Сам дурак, конечно, чего уж там — Олаф не спорил. Но браслета, любовно придуманного, выпестованного, выглаженного, все равно было жаль! Хоть надежды встречи с той самой единственной, что сразит его наповал своей красотой, виделись туманными. Особенно если Фрейя, которая среди прочего, соединяла сердца, на него рассердится. Восхитительная Фрейя, покровительница всего прекрасного, должна была оценить если не тонкость работы — ведь Олаф пока числился лишь подмастерьем, — то старание точно!

Он скользил по равнине на широких лыжах. Фрейр выгнал солнце на небо, но оно вставало неохотно и лениво, не желая согревать заснеженную землю. Утренний мороз кусал обветренные щёки, поросшие щетиной. Ледяной ветер пытался вытянуть всё тепло, будто с великаншей Скади Олаф тоже поссорился, хотя уж кого-кого, а хозяйку заснеженных гор, властительницу вьюги и покровительницу лыж и охоты он чтил. Великаншу с таким неуравновешенным характером лучше не злить.

Когда долина уткнулась в горы, Олаф спешился, снял лыжи и полез по распадку вверх. Там, высоко, почти у самой вершины, находился вход в пещеру Горного Хёрга. Олафу уже случалось там бывать, но не в качестве наказания. Там проводилось его посвящение в подмастерья: приносили дары богу-кузнецу Велунду, творцу волшебных мечей и чудодейственных предметов. Сегодня Олаф нёс туда в качестве искупления своё творение.

Вот так и вся жизнь и проходит: работаешь на то, чтобы расплатиться со своими долгами. Наверное, старейшины правы. Пора что-то менять. Взяться за ум.

…Да Олаф же не против! Только где его найти, этот ум? Не взяться, так хоть подержаться ненадолго!

Когда впереди показалась чёрная дыра пещеры, он уже подустал и изрядно проголодался, но решил не откладывать дела в долгий ящик. Всё же удача, которую могла подарить, а могла и забрать Фрейя, — очень важная штука. Ярл Стюр Грубый очень хорошо это доказал на своём примере.

Олаф зажег факелы на стенах и свечи на каменной столешнице Хёрга, разложил душистые ветви ели и алые грозди мороженой рябины и вынул свой браслет.

— О великая Фрейя, хозяйка чертога Фолькванг, погонщица кошек, оседлавшая дикую Хильдсвини, чьи глаза видят истину сердца, а уши слышат мольбы влюбленных, молю тебя, прими мою скромную жертву и даруй мне веру…

На мгновение Олафу показалось, что каменный под ним качнулся, и в следующий момент из ниоткуда в его руки упала юная дева, прекраснейшая из всех, кого Олаф когда-либо видел.

— Фрейя? — Неужто сама Фрейя почтила Олафа своим присутствием?

Фрейя! Сама Фрейя! Та, Что Дарует Процветание И Счастье! Богиня ванов! А-а-а-а!

Олаф почувствовал, что ноги его слабеют, и благоговейно опустился на колени. И замер, не зная, как быть с драгоценной ношей: опустить на землю? Так ведь Та, Что Заставляет Вздуваться Море ему такого не велела: уж небось, он и так перед ней отличился — не отмоешься. Не хватало еще оскорбить богиню.

Держать на руках дальше? А… а разве Олаф достоин? Он ведь не жрец, не конунг, не ярл! Вот никогда Олаф не жалел, что он — это он, а не кто-то другой, а тут аж взметнулось всё, так захотелось оказаться, стать кем-то большим, чем он, Олаф, подмастерье кузнеца, воин и охотник, есть. Тем, кому по чину держать на руках златокосую богиню с глазами голубыми, как весеннее небо над фьордами!

Прекраснейшая Из Жен шевельнулась у него на руках, взглянула… так взглянула, что Олаф разом вспомнил, что та не зря зовется еще и Владычицей Убитых. И Скьяльф (дрожь, трепет) Фрейю прозвали не за то, что невинно ресницами трепещет. Нет, это имя дано той, что вызывает дрожь земли и моря!

И повелевает магией и тайными искусствами — иначе как объяснить, что Олаф без слов понял, чего желает Фрейя, и почтительно, с поклоном поставил богиню на каменный пол пещеры. Она прижалась к его груди.

— Волосы! Ай! — заверещала Фрейя будто не богиня, а обычная земная женщина.

И Олаф с ужасом осознал, что прильнула к нему Прекрасноликая не в знак благоволения, а потому что её волосы запутались в витой фибуле. Эту застёжку для плаща Олаф тоже выковал сам, так что был вдвойне виноват. Он попытался помочь, но от накатившей паники пальцы онемели и стали непослушными.

— Грабли убери! — рявкнула на него Златокудрая, и Олафа охватил почтительный трепет. Истинная воительница!

Зашипев, как дикая кошка, она наконец справилась с волосами и, выпрямившись, отошла на шаг — и невиданный наряд качнулся на её стане богатыми складками, заискрились в свете факелов золотые локоны, затмевая блеском драгоценный мех.

Олаф от восторга и благоговения (и ещё немного страха, но это он показывать не собирался) опустился стоять на коленях. И вообще негоже, если он, мачта корабельная, будет возвышаться над богиней.

Только рот прикрыл, чтобы совсем уж олухом не казаться. Даже если кое-кто его так зовет. И подумал: даже если Фрейя явилась, чтобы лично пришибить наглеца, трижды оскорбившего богиню в ее праздник, то все равно жизнь уже прожита не зря: ну вот кто еще сможет похвастаться, что самолично богиню видел? Никто! Будет, что внукам рассказать!

А. Ну да.

Не будет.

Если Фрейя его самолично нынче порешит, то внуков у него не будет.

Олаф как раз подумал, что это, конечно, честь великая — но лучше бы как-то обойтись, когда золотокосая оглядела святилище и вперила голубой, что морские воды в летний полдень, взгляд в него.

— Я — Вера! Вера Кот. Кто ты такой, как я здесь оказалась и где стоят скрытые камеры?

Глава 3

Что это еще за кино?

Вера глазам поверить не могла. Вот подружка называется! Что Олька подсыпала в бокал? Где эта, мать ее, гадалка? Где сама Вера? Она очнулась на руках у дюжего молодца с огненно-рыжими лохмами, которые абы как обкорнал тупыми ножницами косоглазый барбер. Интересно, это парик или родные отдал на поругание? Вот это самоотверженность! Поверх рыжих волос не первой свежести была натянута шапочка а-ля бини, только из грубо тканой шерсти с меховой опушкой. Из-под мохнатых бровей с глубочайшим благоговением на неё смотрели светло-карие глаза. Даже Станиславский бы расчувствовался и утёр слезу! Вера была готова самолично взять с полки Оскара и вручить его парню. И где таких берут? Это в какое же шоу дорогая Олечка втянула подругу?

Домой вернётся, устроит Ольге дружеский променад боков. Какова змеюка, а! И руны ещё свои притащила для пущей аутентичности. Она что, думала, Вера поверит в этот развод?