Одежда была на месте и в порядке, а значит, никакого насилия вчера не свершилось. Ура-ура, но это не точно. К попе Веры прижимался пах Олафа в гордом, по-утреннему приподнятом настроении. Вроде ни на что не намекающем, а чисто физиологическом. Как говорится, у страха глаза велики… В смысле, осязательную чувствительность пятой точки вряд ли можно принимать за истину. Но, исходя из информации «с низов», чтобы искоренить угрозу насилия методом вырывания, потребовались бы существенные усилия. Там попробуй обхвати это пальцами руки сначала!

Уснувшее вчера вместе с Верой либидо также с Верой и проснулось, и заявило, что это намёк, определённо намёк. И нужно проверить, а так ли ошибочны оценки пятой точки на предмет обхвата? И вообще, попа если что-то чует, нужно прислушаться!

Вера пошевелилась, выбираясь из медвежьих объятий. Олаф невнятно замычал за спиной… и резко подскочил.

И попа сразу ощутила, что в хижине к утру похолодало. Вера поспешила укутаться в шкуру. Олаф как-то ориентировался в темноте (это же Олаф, верно?), чем-то шуршал и немного даже гремел. Потом приоткрыл щит, за которым в печи тлели угольки, зажёг щепку-лучину и вставил её в «курью ногу» на палке, где та торчала ночью.

— Доброе утро, Вера Кот, — хрипловатым голосом поздоровался Олаф — хвала небесам, это был он! — Я сейчас принесу еду, и нам пора собираться.

Вера села на лежанку, кутаясь в шкурное одеяло. Идти не хотелось. В расслабленном спросонья сознании постепенно выкристаллизовывалось, куда именно ей «пора собираться», после чего вся томность темного утра разлетелась в клочья.

— Ты хочешь отвести меня в пещеру и бросить? — обречённо спросила она.

Вчера Олаф её защищал. Но зачем ему портить отношения со старейшинами? Задним числом Вера отметила, что принимает вчерашний спор за реальность, не пытаясь придать ему какое-то рациональное объяснение. Похоже, организаторам шоу удалось её сломить.

— А то! — ответил Олаф бодро и даже как-то радостно, отчего Вере захотелось его стукнуть по лбу чем-нибудь тяжёлым. — Да не собираюсь, не собираюсь я тебя бросать! Но если ты хочешь вернуться домой, нужно разобраться, как ты попала сюда. Я ненадолго выйду.

Он оделся и твердым шагом удалился.

Предложение Олафа казалось разумным, — если на долю секунды предположить невозможное, просто предположить! — что всё это не тупой розыгрыш. Как ни странно, именно сейчас то, чего не может быть, то самое, о чём Вера читала в книгах, показалось ей самым реалистичным вариантом.

Разумеется, никаких высших сил нет. И перемещение между мирами, а тем более, во времени, невозможно. А если бы было возможно, Вера бы наверняка не смогла понять аборигенов.

Но она могла.

Опять же, ботинки её вносили неразбериху в ситуацию. И выделка дубленки, которая была явно на уровне мировых стандартов. Всё это было совершенно точно современным и с трудом вписывалось в местные декорации. С другой стороны, декорации были выполнены с пугающим правдоподобием. При дневном свете, правда, всё может показаться не таким натуралистичным… Но Вере хватило, чтобы решить: она здесь оставаться не желает. Ни в каком качестве. К возвращению своего вынужденного напарника Вера уже собралась с мыслями и почти набралась решимости выходить на мороз и ползти в сторону Горного Хёрга.

В свете лучин Олаф выставлял на стол еду: рассыпчатую кашу, запеченное мясо, молоко, ещё теплые лепешки — лепешки и молоко он принёс с собой, когда вернулся.

— Я утром почти не ем. — Вера налила себе в глиняный стакан молока. Молоко пахло не как в магазине. И на вкус немного отличалось. Но в целом пить можно. Особенно если не обращать внимания на вкус и запах.

— Так ты и вечером ничего не ела, — заметил Олаф, наяривая ложкой из большой миски с кашей. Из её расположения следовало, что она общая. — Ты воздухом питаешься? — Он подмигнул. — Или наша еда тебе не подходит?

Вера отломила лепешку. Такая себе лепешка. Далека от слоек из магазина у дома. Ни тебе вкуса, ни аромата, ни текстуры. Один натурпродукт.

— Наша вкуснее. Но вашу есть можно.

Так-то мясо вчера было съедобным. Ей просто не дали его доесть. Если бы кое-кто подумал головой, то этот кто-то сначала бы поел, а потом декламировал обвинения с досудебными претензиями. Но Вера думала не головой. А эмоции — главный враг юриста.

— Ты бы всё же подкрепилась. — Сам Олаф уминал, как не в себя, и молочком захлебывал. Ему вчера ужина тоже не досталось. По крайней мере, при Вере. Куда и зачем он ходил, пока она его ждала под либидовым мороком, большой-большой секрет. — Идти долго, силы будут нужны.

Он отломил кусок хлеба, уложил сверху ломоть мяса и с таким аппетитом откусил, что Вере тоже захотелось.

А ещё захотелось, чтобы в этом проклятом Хёрге нашлась волшебная дверь домой. Пусть не к Ольге и не прямо к Вере в квартиру, но хотя бы в родной город. Да ладно, просто в Россию куда-нибудь, главное, чтобы к людям, и чтобы у них сотовый был. Дальше она как-нибудь доберется.

— Я потом поем, позже, — успокоила она рыжего.

Лучше бы, чтобы уже дома.

— Надеюсь, к вечеру мне удастся раздобыть дичи, — оптимистично заявил Олаф, хотя в его словах сквозила некоторая неуверенность.

И тут у Веры возникло подозрение, что между утром и вечером никакого обеда не ожидается. Как и вчера. И придавленный переживаниями аппетит вдруг проснулся во всей своей красе.

Потому что аппетит приходит во время еды.

Особенно если это единственная еда в обозримом будущем.

— Я нашел тебе лыжи, — похвастался Олаф, пока Вера осваивалась с лопаткой-ложкой.

— Можно было сначала спросить, стою ли я на них, — намекнула она.

— А чего на них стоять? На них бегать надо! — поделился тонким наблюдением сотрапезник.

— В последний раз я пыталась бегать на лыжах в младшей школе. Сделала два шага и упала. На этом мои спортивные эксперименты закончились.

— Прости, но летающих коней у меня нет. — Рыжий развел руками с видом «эту модель на склад не завезли, берите, что есть» и снова вернулся к еде. Вот кто подкреплялся так подкреплялся! Хотя такую уйму мышц чем-то нужно было топить, чтобы она работала.

— На лошади я тем более не умею! — фыркнула Вера.

— Да ладно! — удивился он. — А как ты добираешься, если тебе нужно в соседнюю деревню?

— Еду на поезде, лечу на самолете, на худой конец — в автобусе трясусь, хотя межгород на автобусе — такое себе, — скривилась Вера.

Олаф сначала кивал, пережёвывая кашу и глядя в свой