День рождения Фрейи обижать её священное животное. Это и в обычный день делать чревато. В общем, кошка, вырвав хвост из-под могучего сапога Стюра Грубого, рванула оттуда когти. А вокруг люди галдят, руками машут! Свободно только в направлении загона жертвенного кабана! Она туда и помчалась, вопя во всю свою кошачью глотку. Прямо на священную сосну. С кабанчика туда и сиганула!

Кабанчик, между прочим, мирно спал после пива и внутренне готовился к ответственной миссии. Но когда по нему промчалась орущая кошка, встрепенулся и тоже спросонья хотел рвануть когти, но у него оказались копыта. И вес немногим меньше, чем у ярла. И пиво в крови.

Глаза кабанчика налились кровью, а все знают, что взбесившийся кабан и медведя затопчет. Жерди загона его не удержали, и он понёсся прямо на Стюра Грубого. Тот ещё с бородой не справился и от кошки не отошёл, поэтому от кабана попятился. И когда тот взрыл снег копытом, бошку свою наклонил лобешником наперевес и понесся на врага, ярл пятой точкой на жертвенный камень-то и приземлился от неожиданности.

Да не просто приземлился, а прямо в огонь!

Хорошо, что портки у ярла были кожаные. Только это и спасло Олафа от быстрой расправы. Месть отодвинулась на некоторое время, пока Стюр Грубый не оправится от полученных травм, физических и душевных.

Смягчающим обстоятельством для Олафа Рыжего служило то, что кабанчика именно он и остановил и в жертву заодно внепланово принёс, хотя алтарь кровью, как положено, окропил. Годи Ульф Бородатый с воодушевлением завершил блот песнопением. Кабанчика зажарили. Всё прошло весело и закончилось хорошо. Но ярл Олафу шутку не простил. И хотя доказательств тому, что шутником был именно Олаф, не было, они и не требовались особо. Потому что другого такого шалопая в округе не было. Не иначе как сам Локи его добрым батюшке с матушкой подкинул!

Старейшины ярла Стюра Грубого уважали. Но Грубым его не за покладистость характера прозвали. Поэтому старейшины, при всём уважении, его не любили. Опять же, стол, накрытый усилиями Олафа, немного смягчил их суровый настрой. Поэтому Олаф Рыжий в глубине души надеялся обойтись малой кровью. Хотелось бы кровью того самого кабанчика, но, скорее всего, этого будет недостаточно.

— Олаф Рыжий, — возвестил старейшина Хройдгерд Зоркий. — Ты нанёс оскорбление Прекрасноликой Фрейе, Хозяйке Фолькванга, ты заслужил суровое наказание!

— Вообще-то, это был не я, — на всякий случай попытался отбиться Олаф. Потому что, во-первых, и правда не он. Это был ярл. Во-вторых, и что подстроил это всё он, никто с уверенностью сказать не мог. Олаф не такой дурак, чтобы попадаться на своих проделках.

Он дурак, конечно. Но не такой!

— Да кто ещё⁈ — взревел Бьёрн Неистовый со шрамом во всё лицо. Он был прежним ярлом, и окажись на месте Стюра, Олаф до сегодняшнего дня бы не дожил. А если бы дожил, это был бы его последний день. — Никакого почтения у молодёжи, ничего святого! — Бьёрн яростно погрозил клюкой.

— Да как же никакого! Я же ни одного блота не пропускаю!

— … То мыша в сосуд с жертвенным зерном подбросишь, — флегматично развил мысль Хройдгерд и вправду Зоркий. — То камешки в сапоги годи подсыпешь. То приветственные руны в Священной роще на снегу напишешь…

— Ну вот! — поддержал Олаф, хотя за собой такого не помнил.

— … мочой, — закончил старейшина.

— А, это?.. Это было такое… По молодости. По глупости! Я же взрослею. Умнею. Я так больше не буду!

— Это-то и пугает, — продолжил Хройдгерд. — До чего ты додумаешься в следующий раз? Мы посовещались и решили: ты должен совершить паломничество к Горному Хёргу, посвященному Фрейе, и вымолить у неё веру, охальник!

У Хройдгерда тоже была клюка, и этой самой клюкой он по голове Олафа и огрел. Было не столько больно, сколько обидно. Но заслужил. К тому же старейшины и в самом деле были мудры: лучшее, что сейчас мог сделать Олаф Рыжий — это пропасть с глаз Стюра Грубого долой. И подольше. Ну хотя бы на время паломничества. А там он и задержаться может. Поохотиться во славу великой Светлейшей из ванирок. Жертву принести достойную.

— Я исполню вашу волю, — согласился Олаф.

— И прекращай со своими глупыми шуточками! — Бьёрн снова погрозил клюкой. — Ну брысь отседова, недоумок!

Олафу не резон было задерживаться. Чем быстрее он покинет Хильдисхоф, тем безопаснее для него же. Он прикрыл дверь, и за нею ему послышался хохот, и сквозь него голос Бьёрна:

— А как он задницей в огонь-то!..

Но это, конечно, Олафу почудилось.

* * *

Если идти по лесу на лыжах и крутыми тропами между скал, до Горного Хёрга пути было меньше, чем полдня. Следующим утром, прямо с рассветом, Олаф собрался в путь. Чего тянуть? Сложил походную справу, оружие, еду на первое время и, тяжело вздохнув, полез в тайник. Там у него хранилась его лучшая работа — изящный серебряный браслет! Поделка вышла чудо до чего хороша: основа гладенькая, косицей, и пряди в ней ровные, нигде ни толще, ни тоньше — на загляденье! Кошачьи головы на оконечьях долго не давались. Сколько Олаф воска извел на на формы — не сосчитать. Эгиль-бортник изворчался весь, хоть уговор у них был ясный: он Олафу — воск, а Олаф ему — отбивает и точит все серпы да косы, какие Эгиль на подворье найдет и к Олафу в кузню притащит. И Олаф свою часть уговора выполнил честно.

Измаялся весь, ни спать, ни есть не мог — а все-таки совладал! Кошки Фрейи вышли как живые, и даже наставник Хёггвандиль, хоть поленом и перетянул за то что воинский браслет с бабской цацкой уравнял, но не зло. А когда узнал, что Олаф украшение делает, чтобы невесте поднести, когда свататься станет, и вовсе отмяк, похвалил — видно, мол, что с душой сделано! Добавил, правда, что если бы Олаф на такую ерунду не разменивался, давно бы уже мастером, а не подмастерьем был… Но зато разрешил не таиться, возиться со своей «поделушкой» открыто. Как же — для невесты ведь! У мастера Хёггвандиля и отца Олафа оженить его — первая мечта была, ждут — не дождутся. Ну и Олаф тогда смолчал, не стал расстраивать старого наставника. Он же не соврал — браслет ведь и впрямь для будущей невесты делал. Появится же когда-то у него, Олафа, девица, к которой захочется и посвататься, и весь мир к ногам положить, и… и… и даже бросить маяться дурью и стать-таки серьезным человеком!

Вот ей он