убивает твоих соплеменников тысячами, а ты простой ворон, и самое большее, на что ты способен – это не участвовать в бойне… Только и это иллюзия, лекарь… потому что сила, питающая тебя, сила хозяина, все равно происходит из крови и смерти.

Все же читает мысли. Как же это его достало.

- А ты-то сам, - с нарастающей злостью сказал врач. – Ты-то кто, чтобы судить? Что ты знаешь о дружбе, милосердии и любви?

Бог снова скривил почерневшие губы в улыбке.

- Наверное, что-то знаю, раз притащился сюда, наглотавшись отравы. Здоровым и с воинством Эмпирей за спиной у меня было бы куда больше шансов.

Его снова скрутило, и некоторое время Гудвил думал, что этот приступ окажется последним. Арес кашлял и давился кровью, выхаркивая легкие (интересно, их тоже была лишняя пара?) – но не умирал. Когда он, обессиленный, распростерся и уставился в потолок, Гудвил снова поднес ему воды. А что еще он мог сделать? Выслушать исповедь? Но он не священник, Арес явно далек от христианства, да и исповедоваться не собирался.

И все же…

- Ты раскаиваешься в чем-то из совершенного тобой? Говорят, если рассказать, это облегчает последние часы.

Бог войны с явным усилием приподнял голову и уставился на Гудвила, как ему показалось, насмешливо.

- Что такое раскаяние? А насчет совершенного… Афину я, пожалуй, прирезал зря. Кинжал так и не пригодился.

- Что за кинжал?

Бог молча раскрыл ладонь. Сначала Гудвил не понял, зачем. А потом увидел, как черные капли – крови или другой жидкости – срываются с кожи Ареса, с его запястья и пальцев, сочатся из вен. Они поднимались в воздух, словно в сарае внезапно воцарилась невесомость, формируя… клинок? Старый, то ли в окалине, то ли в патине, то ли в засохшей нечеловеческой крови.

- Шип Назарета, - тихо произнес умирающий. – Кинжал-Богоубийца, которым можно прикончить бога, демона или бессмертного. При условии, что жертва тебе доверяет.

Гудвил вздрогнул и попятился.

- Ты что, пытаешься меня соблазнить? Склонить на предательство?

- Я вообще ничего не делаю, - ответил Арес. – Лежу тут и подыхаю. Ты задал вопрос, я ответил, а решать только тебе.

- Я не стану его убивать.

- Дело хозяйское.

Кинжал, полностью сформировавшийся, упал на подстилку из травы и тростника.

- Я не могу. Это будет… нечестно, - забормотал Гудвил. - Потом, он, возможно, мне даже и не доверяет. Он читает мысли, как и ты, только лучше, а мысли у меня в последнее время поганые. Он с детства был сильнейшим из психиков, что же теперь, когда у него есть сила демона. Он не подпустит меня к себе и на милю…

Бог просто смотрел, не говоря ничего.

- Эй, - раздалось из-за двери, - ты чего там так долго? Он еще не сдох? Ты живой? Может, помощь нужна?

Дверь приотворилась, впуская солнечный свет и тень Бальдра. Рука Гудвила, словно сама собой, метнулась, схватила кинжал и спрятала под рубашку.

Бог войны так ничего больше и не сказал.

Несколько минут спустя Гудвил пересекал все то же поле, казавшееся ему бесконечным, от сарая с его узником и до лагеря с его господином. Он прошел мимо вытоптанной площадки для поединка, где валялись обломки штандартов и обрывки знамен, а на влажной земле еще не просохла черная кровь. Меч бога войны, отлетевший в лужу в последние минуты поединка, кто-то забрал, наверное, Андрас или Бальдр. Удивительно, но все еще стояло утро, хотя и позднее, солнце стремилось к полудню.

«Надо бы пойти в город», - подумал Гудвил.

Пойти, выкинуть клинок в какую-нибудь канаву подальше с глаз и подальше от мстительных богов и демонов, и их бесконечных распрей. Зачем он его вообще подобрал? Может, бог заставил его, применил какие-то психические техники, вроде тех, которым обучали в Академии СБ? Но нет, Гудвил не чувствовал в своих мыслях присутствия чужого разума, кроме привычного уже и примитивного разума демона-ворона. Тогда зачем? Может, чтобы его не взял Бальдр? Да, решил он. Ас непременно бы вцепился в этот древний артефакт, пытками бы вызнал у Ареса, для чего он нужен, и использовал бы его… с какой-нибудь дурной целью, для их небесных разборок. Эта идея принесла облегчение. Все же его поступок, неприглядный на первый взгляд, позволил избежать чего-то неизмеримо худшего.

Гудвил поднял голову и удивился. Он вроде бы собирался направиться в город. Но почему-то ноги, чисто автоматически, принесли его к большому черному шатру в центре лагеря, шатру с орифламмой Ворона. У шатра дежурили демоны-часовые, не обратившие на медика ни малейшего внимания. К нему здесь давно привыкли.

«Ах да, - подумал он. – Я же обещал Андрасу обработать раны, если они, конечно, еще сами не затянулись».

И все же он колебался. Стоит ли с такой вещью вообще входить в шатер маркграфа? Может, Вороний Принц заметит что-то необычное в его мыслях? Ведь, следовало бы признать, когда только начался поединок, он желал победы… нет, тогда еще не Аресу, а незнакомому воину в черных доспехах. Это было позорно, но тому существовала тысяча оправданий. Убитые дети и женщины. Сожженные дома. Люди, без воды, без света, без пищи, в ужасе прячущиеся по подвалам. И это только сейчас, а что дальше? Огромная, вселенская катастрофа? К чему приведет падение Бездны – к разрушению баланса этого мира? А если не так, если Андрас решить воссесть на трон и управлять самовластно, целую вечность, изгнав других демонов и богов, повсюду распространив свое господство… Как там в хорале, «Приди, о истинный князь»? Этот мир был и без того мрачен, но пока у людей хотя бы оставался выбор. Они могли жить на Земле и поклоняться демонам или отправиться на Марс и служить богам. Или даже скрыться на Периферии, строить шаманские алтари и капища, или не верить вообще ни во что. Но если единая, мощная сила – а Андрас явно обладал такой силой, достаточно было взглянуть на вчерашний поединок – если она поработит все миры? Все молитвы вознесутся единому жестокому богу, а несогласные… что ж, понятно, как поступят с ними.

«Нет, не пойду», - решил Гудвил, но тут из шатра раздался голос:

- Томас, это вы там? Что вы топчитесь на пороге, заходите.

И он зашел.

Варгас восседал в своем черном, готического вида кресле, которое верные ему вороны приволокли из какого-то разрушенного собора. Кресло, хотя и порядком обугленное, ему нравилось, но