еще большей силой, раздуть чуть ли не до размеров галактики. А потом выстрелить им прямо в Бездну, ведь люди, которые возносят ему молитвы, желают гибели отнюдь не олимпийским богам. Авось, в этой схватке падет не только богопротивная демоническая рать, но и пара-тройка олимпийцев постарше, и великолепная пара наконец-то, и совершенно заслуженно, воссядет на престол Диона. Я верно рассуждаю?

Арес молчал.

- Не очень понимаю, какую роль в этом плане играл кинжал-Богоубийца, - продолжил тогда Абигор. – Может, как гарантия, что сумасшедший воин не зайдет слишком далеко и не разнесет вслед за Бездной и Эмпиреи. Может, для других целей. Ведь бог войны так любил убивать им своих сестер. Сестру, извини. Единственную, которая пыталась остановить эту бойню, которая никогда не хотела войны. За это ее отблагодарили смертью... В общем, отличный замысел, и он почти сработал, но у меня осталось одно недоумение. Зачем ты поперся на поединок с Андрасом, да еще хлебнув отцовской крови? Все же так хорошо шло. Брат убил бы меня, а потом осадил бы Пламя Бездны, тут-то рать олимпийцев и вступила бы в игру. Я серьезно не понимаю, что тобой двигало, Марс. Это все равно, что зарядить пушку, навестись на цель, выстрелить – и встать прямо перед дулом, преграждая путь ядру. Так скажи, почему? Потому что мы встречались с тобой на палестре, и ты каждый раз побеждал? Это было приятно тебе, щекотало твое тщеславие? Но нет, не подходит. Ты победил бы в поединке любого, не считая, быть может, Андраса. Тебе нравились мои служанки? Красивые, да, получше, чем в доме запретных увеселений, и совершенно бесплатно? Но все равно так себе повод отправиться на верную смерть. Может, ты просто хотел умереть? Признайся, Марс, ты этого добивался? Ты уже настолько спятил, погрязнув в пороках, что жизнь стала тебе не мила?

Бог войны открыл глаза и поморщился.

- Нет, Абигор. Я не хотел умирать.

- Жаль! – почти выкрикнул демон. – Очень жаль, потому что именно это сейчас с тобой и произойдет.

Шип Назарета, будто сам собой, возник в его руке. Этот клинок-предатель, впрочем, всегда появлялся сам собой. Арес даже не попытался отодвинуться или закрыться. Он не проклинал и не молил о пощаде, он просто смотрел, и Абигор поймал себя на мысли, что неплохо было бы вырезать ему для начала глаза – но это показалось слишком низким, даже для демона.

- Прощай, Марс. Передай привет моей матери, и скажи, что оба сына у нее какие-то неудачные.

С этими словами он нанес удар – не филигранный, между ребер, как сделал Гудвил, нет, он с силой всадил нож под нижнее левое ребро и надавил, чтобы клинок дошел до сердца. Абигор, конечно, не мог знать, но именно этим ударом Арес убил Афину.

Бог войны дернулся и затих, и только волчий взгляд его все не гас, все сверлил лицо убийцы, так что Абигор отшвырнул кинжал, прижал к себе мертвое тело и завыл, как пес.

Вой был почти так же громок, как предсмертный крик Андраса, только его никто не услышал.

Эпилог. Афродита и Черепаха

В Дионе наступает ночь. Афродита спит, и видит сон. Да, боги тоже видят сны, если Гипнос укроет их мягкими темными крылами, а Морфей брызнет на веки маковой росой. Во сне она шагает по усыпанному ракушками и галькой берегу моря. Неизвестно, какого – может, Ацидалийского, а, может, это Понт Эвксинский, или даже Эгейское море ее рождения. Воды его лазурны и расцвечены бликами солнца, берег порос пинией и кедром, и ароматы, рассеянные в воздухе, так безмятежно сладки. Отчего же на душе богини тревожно? Она ступает по ракушкам, и те, обычно нежные к своей госпоже, колются, режут острыми краями. Киприде даже кажется, что в прибойной волне, когда та откатывается от берега, видны капельки крови.

Навстречу богине бредет старая черепаха. Вид черепахи понур, как будто целые столетия она таскала за собой повозку, нагруженную тяжелыми мешками, и даже освободившись от бремени, все никак не может возвеселиться.

- Приветствую тебя, Пенорожденная, - говорит черепаха, когда между ней и богиней остается пара шагов.

Афродита присаживается на корточки. Черепаха забавна. Может, забрать ее в Дион, откормить там листьями одуванчика и дать ей имя, например, Зосима?

- Как тебя зовут? – спрашивает Киприда.

- Разве ты не узнала меня? – со вздохом произносит черепаха. – Я же твой внучатый племянник, Гермий. Только муж твой Арей недавно проклял меня, пожелав мне срастись с черепашьим панцирем, и вот, как видишь…

- Не знала, что мой муж так силен в проклятьях, - хмурится Киприда.

День кажется ей уже вовсе не солнечным, а каким-то зябким.

- Проклятье обреченного на смерть сбывается всегда, - печально покачивая головой, отвечает черепаха-Гермий. – А он, к сожалению, умер.

- О чем ты говоришь, мерзкая тварь? – вскрикивает Киприда. – Мой муж величайший воин земли и небес, его не сразить в поединке! Он перворожденный сын Громовержца и Геры, а значит, земная смерть обходит его стороной.

- Все бы так, - согласилась черепаха-Гермий. – Да только он добровольно выпил отравы, обманутый коварными князьями Бездны, Бельфегором и Абигором. Последний, воспользовавшись его слабостью, довершил дело, вонзив ему в грудь кинжал-Богоубийцу.

- Абигор?! Но…

Лоб Афродиты прорезают морщинки, а глаза загораются недобрым огнем. В словах черепахи-Гермия богиню цепляет не столько гибель мужа, совершенно невозможная, сколько упоминание еще одного презираемого ею имени. Она знает о мерзких слухах, разносящихся по Диону и Бездне, но она им не верит. Арес любил мать Абигора – уж это-то ей отлично известно, и за это она ненавидит Иштар еще сильнее, даже сейчас, когда та давно сгинула… Любил, и Киприда знает, что ей не выдержать этого вечного сравнения, и ей кажется иногда, что она видит в глазах супруга плохо скрытое отвращение… но чтобы пасть жертвой чар сына Иштар? Нет, это вряд ли. И причем здесь проклятый кинжал?

- Да-да, - кивает черепаха-Гермий. – Взгляни, Афродита, я спешу, чтобы сообщить об этом Громовержцу. Но я стал таким медлительным... Арей забрал мои таларии, да еще этот проклятый панцирь. Не взлететь мне, как прежде, в небеса, не помчаться в высокий Дион, чтобы принести скорбную весть. А ты поспеши. Поспеши, скажи Дию, что час смерти его старшего и любимого сына пробил, и что виной тому правители Бездны.

Тут у Афродиты – которая, может