неприступную крепость с собаками по периметру и охраной на въезде, имя которой – коттеджный посёлок для богатых людей. Местный транспорт целиком отражал эту картину – с одной стороны «Мерсы» и «Бэхи» в компании с которыми Лёнькин хищный автомобиль смотрелся вполне органично, с другой – рабочие лошадки – трактора, да старенькие «Жигули», доставшиеся в наследство от дедушек.

Гадая, с кем же придётся общаться – с представителем здешних нуворишей или шатающимся мужичком, отягощенным тремя детьми и крестьянским хозяйством, я неожиданно наткнулась на нужный дом и все сомнения разрешились. Это была избушка на курьих ножках – по другому и не скажешь: старая шиферная крыша, покрытая то ли мхом, то ли многолетней грязью, бревна, чёрные от времени, так же как и забор с воротами возведёнными здесь, наверное, ещё до революции, окошки, почти лежащие на земле. Со всем этим абсолютно не вязался весёленький палисадничек с разношёрстным буйным осенним цветом, слегка прихваченным лёгким ночным морозцем.

– Сейчас выйдет Баба Яга, – предположил Лёнька, но ошибся – калитку открыла вполне приятная, миловидная женщина, чуть заморенная, одетая грязно, по-деревенски – в вытянутые мужские трико, галоши и выцветшую, с чужого плеча, рубаху, по случаю похолодания – фланелевую.

– Здравствуйте, – крикнула я, – Ковалёвы здесь живут, не подскажете?

– Я – Ковалёва, – ответила она, смотря испуганно, с недоумением. – А вам кого? Дом не продаётся – и не уговаривайте! Ваши уже приезжали.

– Да мы не из-за дома, – сказала я, выходя из машины, – мы просто поговорить.

– О чём? – насторожилась она. – Витька что-то разбил, да? – ужас в глазах нарастал с геометрической прогрессией.

– Нет-нет, – с Витькой всё в порядке, – поспешила успокоить я, – наверное. Если честно, я с ним вообще не знакома. Витька – это кто?

– Шалопай местный! Его все знают, – рассмеялась женщина.

– И по совместительству ваш сын? – уточнил Лёнька.

– Сын. Точно. Горе, а не ребёнок. То окошко в богатом доме разобьёт, то куст какого-то китайского чертополоха сломает. И нет бы, нашу российскую яблоньку повредить – она дешевле. Тянет его на чужой чертополох, он, говорит, для удочки – самое то! И так уже всем должны. А этот бес, ещё больше от него страдаем!

– Не волнуйтесь, активность ребенка свидетельствует о нормальном развитии, – выдала я. – Значит, здоровый растёт!

– Здоровый!? – по-своему поняла женщина. – В чём только душа держится! На наших-то разносолах! Ой, что это я вас во дворе держу. Идёмте в дом, не на улице же разговаривать, – спохватилась она, приглашая нас в избушку.

Лёнька заходил с опаской, как будто боялся, что под его весом домишко развалится; чтоб пролезть в дверной проём, ему пришлось согнуться чуть не в два раза, но ничего, дом выдержал, даже не заскрипел.

Избушка состояла из двух комнат, разделённых печкой. Одна выполняла роль кухни-гостиной-столовой, другая – спальни-детской, прихожей в помещении не было. Несмотря на кричащую со всех сторон бедность вокруг было удивительно чисто, как будто женщина в ожидании дорогих гостей полдня вылизывала все поверхности языком. Белёная известкой печка и потолок, обои – разные на разных стенах, домотканые половики, крахмальная скатёрка на круглом столе, занимающем большую часть комнаты. Вялые попытки украсить обстановку – букетик в вазе, вышивка в рамке, детская картинка на стене, самодельный абажур на лампе. И удивительная душевная теплота, домашность, сквозившая из всех щелей. Женщина мне сразу понравилась. Заметно было, что она много и трудно работала – как могла, чтоб прокормить себя и ребёнка. Интересно, есть ли муж? Смутив её, я об этом спросила.

– Есть. Он хороший, не пьёт. На работе сейчас. Вы к нему, да?

– К вам. Разговор будет длинный. Чайком не напоите? Вы же Валентина Степановна Ковалёва, всё правильно?

– Я. Только чай… – она кинулась заглядывать в шкафчик и, достав оттуда пустую жестяную банку, окончательно смутилась, – чая нет. Закончился, а муж только в пятницу зарплату получит… Вы не думайте, мы не бедствуем. Но вот… кредит…

– Что вы, что вы, это никакая не проблема, – принялась успокаивать я. – Мой супруг, – я выразительно посмотрела на Лёньку, – как раз в магазин собирался.

– Да, – на лету схватил он, – и к чаю заодно что-нибудь прихвачу.

Он снова сложился в три погибели и покинул помещение. Валентина Степановна вдруг встрепенулась:

– А вы мяту любите? У меня на огороде полно мяты – разрослась как сорняк! До сих пор не помёрзла. Мужики не пьют её совсем, а себе одной заварить я ленюсь.

– Люблю, – улыбнулась я, – особенно если со смородиновым листом.

– Я сейчас! – обрадовалась она – и через несколько минут комнату уже наполнял замечательный аромат свежезаваренной мяты.

– Валентина Степановна, – начала я, прихлёбывая обжигающий запашистый напиток.

– Ой, что вы! Просто Валентина.

– Валентина, я к вам по одному давнему, очень неприятному делу. Когда-то у вас была дочь. Алла. – Лицо женщины сразу сморщилось и постарело, под глазами залегли глубокие тени. – Её изнасиловали и убили. Митинский маньяк. Вы помните? – повысила я голос, чтобы вывести её из вполне объяснимого оцепенения.

– Такое не забывается.

– Я понимаю. Я имела в виду подробности этого дела. Про этого человека. Всё, что сможете рассказать. Мне очень важно. Пожалуйста.

– Тоже книжку пишешь? – оскорблённо сказала она. – На чужом горе зарабатываешь? Эти, как их… рейтинги!

– Рейтинги?! Нет! Я… Валентина Степановна, вы поймите, – быстро заговорила я, чувствуя как собеседница стремительно отдаляется, обрастая ледяным панцирем, – и вовсе не книжку…

В конце-концов, я умолкла, поняв, что взяла неверный тон и жалобно посмотрела на женщину. Она разглядывала меня, наклонив голову и слегка прищурившись. На лице отражались все признаки мучительной работы мозга – женщина вспоминала.

– Ирочка!? – осенило её. – Это ты? Пятнадцатая?!

– Да, – тихо согласилась я, – он тоже меня… Я тоже пострадала. Сейчас я хочу узнать…

– Зачем тебе сейчас? – возбуждённо перебила она. – Живи, радуйся, что жива осталась! Зачем прошлое ворошить? Себе и другим больно делаешь. Муж – вон какой хороший, любит тебя, я же вижу. Деньги, достаток в доме, на иномарках ездишь! Вот и живи – назло ему, уроду. За всех их, девчонок, поживи… Не буди лиха, пока спит тихо, Иришка, мой тебе совет! Прошлое, оно такое…

– Я не прошлое! – настал мой черед повышать голос. – Его же выпустили, маньяка этого! Пятнадцать лет прошло, его на пятнадцать и посадили…

– Я помню, – кивнула она устало, – по году за каждую. И что? Ты мстить решила? Брось. Негоже это. Нельзя.

– Валентина Степановна, да какая месть? Я боюсь смертельно! Он рядом, он угрожает, прячется!

– Уезжай. Вон муж – большая шишка, защитить не может?

– Я уже уехала, город сменила. Вы мне не поможете?

Хлопнула