дверь, вернулся Лёнька за руку с худющим, оборванным пацанёнком лет десяти. Пацан был чумазый, клочкастый, весь в репье и какой-то налипшей грязи – чудо, что за ребёнок! Мамино счастье!

– Витька! Ты откуда?! – налетела мать, а сын в ответ победоносно рассмеялся:

– С рыбалки! Карасей наловил – не пережаришь!

– Иди на улицу, чисть их сам! – велела мать и тут же простонала, глянув на переполненный, отчаянно воняющий рыбой мешок. – Опять мне всю ночь возиться! Горе горькое – не ребёнок! То грибов две корзины притащит, то вот рыбу! Куда девать её теперь, чучело?! Как отмываться будешь? Воды в бане нет! – за всеми сетованиями сквозила ничем не замутнённая святая материнская гордость.

– Не пойду, – показало язык «чучело», сверкая глазами. – Дяденька мне подарки обещал! С Администрации прислали, за хорошее поведение!

– Поведение?! – обмерла мать. – Ты своё поведение видел, чудик?

Но её уже никто не слушал – все кинулись распаковывать покупки. Ассортимент поселкового магазина был представлен в полном объёме. Складывалось впечатление, что Лёнька, особо не заморачиваясь, от широты души или просто от лени, велел продавщице запаковать всё, что есть, в двух экземплярах.

– Очуметь! Вот это подгон!

– Ты как разговариваешь! Ну-ка брысь! – пацаненок тут же скрылся за дверью. – Вы его извините, он вообще-то хороший, добрый, – принялась оправдываться женщина.

– Валентина Семёновна, – мягко остановила я, – я хотела узнать…

– Да, конечно, – не дав мне договорить, она начала рассказ. – В тот день всё было как обычно. Мы жили здесь же, с первым мужем, Аллочкиным отцом. Дом достался мне от родителей. Знаете, здесь раньше всё было по-другому. Я имею в виду в «Садах». Нормальный посёлок, кто-то победнее, кто-то побогаче, постоянных жителей мало, в основном дачники, клуб работал, конезавод недалеко. Сейчас всё развалилось. А тогда… Как-то лучше, добрее люди были… Помогали друг другу, не так как сейчас, сейчас все закрылись за своими заборами и сидят… Много новых людей в посёлке, я не говорю уж про этих богатеньких… Ой! – она с опаской взглянула на Лёньку, но видя, что тот никак не отреагировал, продолжила. – Раньше, бывало, выйдешь в магазин, да только через два часа домой и придёшь – пока со всеми словечком перекинешься, на каждом углу знакомые, со всеми здороваешься, всех в лицо узнаешь. Детей на улицу не боялись отпускать. Школа всегда была по-соседству, в Покровке, здесь близко, по прямой километра четыре будет. В хорошую погоду ребятня сама бегала, соберутся стайкой – и вперёд. В мороз их на машине дядя Макар, покойничек, возил. На грузовике – набьёт, как телят, в кузов, и вперёд. Или на автобусе рейсовом отправляли. В общем, обходились. И в тот день так же – Аллочка в школу пошла, вечером я жду-пожду, а её всё нет. Я уж собралась Ваську отправлять, мужа. А он попивал тогда, вот и в тот день – пьяный. А я беременная, с пузом, восьмой месяц – куда? Уж темняться начало – я и заволновалась. Сначала-то ничего, думала она с подружками загулялась, вечер длинный – она могла. Осень стояла тёплая, как сейчас. Я по соседям побежала – никто не видел, ничего не знают. Васька растормошили, мужиков подняли, те дорогу, лесок рядышком прочесали – ничего, все подружки на месте, Аллы нет, ребёнок пропал, что делать!? – Она тихонько заплакала, я, не зная что сказать, молча подала ей платок. Лёнька стоял за моей спиной истуканом. – К ночи обратились в милицию. Про маньяка тогда и не слыхивали, думали, может, заблудилась, или приманил кто? Рядом с посёлком табор тогда стоял, цыганский… Искали долго, до зимы. Я ребёночка-то мертвенького родила, от расстройства. Васёк совсем запил. Дядя Гриша-участковый говорил: по весне «подснежником» найдём, совсем не жалел, гад, смеялся. Его жизнь наказала, сынок от наркотиков сгинул. Моей Алке ровесник был, с одного года. – Увидев, что я дёрнулась, она примолкла и продолжила после паузы. – Нельзя так говорить, конечно, но… Просто злой человек Григорий Иваныч был, жестокий… Ладно. Дело прошлое. Что ещё? Нашли Алку правда по весне, когда снег сошёл, в таком состоянии… Опознавали по серёжкам и по зубам, даже одежды не было. Урод этот потом назвал в милиции фамилии девчонок, а они всё гудят – доказать не смогли… Как не смогли, когда фамилии назвал!? А уж как на суде себя вёл, ты бы видела! Впрочем, хорошо что не видела, он всё тебя требовал, гад. Хоть этого ему не дали…

– Меня требовал?!

– Ну да, а ты не знаешь? В общем, увидеть хотел, даже условия бабам ставил – что места, где трупы бросил, покажет. Уж как матеря просили его, умоляли, чтоб похоронить дочек могли, чтоб было где коленки преклонить, поплакать, он – нет, ни в какую, приведите, говорит, последнюю, тогда скажу. И ведь гад, бабам на суде шипит через решётку, а со следователем – ни-ни, молчит, ухмыляется, чтобы, значит, прижучить его не могли… Я с ним не разговаривала. Больно много чести с таким… Его под расстрел только, а ему пятнадцать лет… Правосудие… Двоих девочек так и не схоронили, остальных-то потихоньку нашли – кого в подвале, кого охотник с собакой, кого как, в общем. Так что мне ещё повезло, не так как твоей матери, конечно, но хоть могилка есть. Правильно Гришка говорил – «подснежник».

– Валентина Степановна, – перебила я, не давая женщине утонуть в своём горе, – про других родственников рассказать можете? Из тех, что на суде были?

– О-о-о, много народу было. Некоторые подходили, знакомились, другие всё бочком, бочком как-то. Не до разговоров им, вишь… Кто-то как палка стоял – ни единой слезы, кто-то выл белугой. Разные люди. По-всякому беду переживают.

– Были ли среди них те, кто мне мог зла желать? К примеру, из зависти, что их дочь не на моём месте?

– Да, правда, была одна баба, – посмотрев с недоумением, кивнула женщина, – всё кричала-вопила, но не от зависти, а просто потому что дурища. Жутко противная, злющая, прямо говном до ушей наполненная. Чисто скунс, аж воняло вокруг. Я всё удивлялась – разве можно так ядом брызгать, всё отойти от неё норовила, чтоб не замазаться. Точно не вспомню сейчас что она болтала, но смысл такой: чем так девчонка маньяка привлекла, что он ещё раз решил с ней встретиться? Уж не особыми ли умениями?

Я вспыхнула, поняв что она только что сказала. Краем сознания – будто не со мной, будто с кем-то издалека – почувствовала как железные Лёнькины пальцы впились в плечи. Это привело в себя, я спросила