– Превосходство – никогда, скорей уж неограниченность, – рассмеялся он. – И что же? Ты собираешься встречаться с этими родственниками и расспрашивать их: «Не собирались ли вы, уважаемый, прихлопнуть меня в среду вечером?»

– Почему бы и нет? – огрызнулась я, отчаянно размышляя почему он спросил про среду?

– Что ж, пожалуй, составлю тебе компанию, – неожиданно решил он, а я разозлилась:

– Мог бы существенно облегчить обоим жизнь, если бы рассказал честно – с кем и что вы не поделили!

– С чего это я должен с тобой откровенничать, если ты со мной не спешишь? – осведомился он флегматично.

– Зачем мне врать? – искренне удивилась я.

– Вот и я думаю – зачем? – ответил он вопросом на вопрос. И, подумав, добавил. – Раз уж на то пошло, то желать тебе зла должны скорее не враги педофила, а его друзья.

– Друзья? – не поверила я своим ушам.

– А что? – повёл он плечами, – Они вполне могут быть. Я слышал, у Андрея Чикатило была семья.

– Маньяк – сирота, – ответила я и всё ещё ошалело и спросила,– Неужели такого ублюдка может кто-то любить?

– Почему нет? – улыбнулся он. – В конце концов, существуют на свете платонические чувства.

– Тебе об этом что-то известно? – съязвила я.

– Больше, чем ты думаешь, – оборвал он серьёзно и я пристыженно смолкла.

– Дело надо бы почитать, – сделал он из нашего разговора вывод.

– Там двенадцать томов, – воззвала к его разуму я, но он только кивнул и демонстративно отвернулся, породив в моей душе нечто среднее между безумной радостью и смертельной обидой.

– Отличное одеяние, – донеслось через минуту из-за спины, – моя сестра такие в шестом классе носила.

Я промолчала, совершено не способная представить его несмышлёным ребёнком, или хулиганистым школьником, или нескладным подростком – только мужчиной, спокойно сопящим рядом и от этого ещё больше нервировавшим.

Глава 11

Живот мерно двигался от дыхания, туда-сюда, туда-сюда – он крепко спал. Испытывая нездоровое желание погрузить руку в густую курчавую шерсть на груди, я уставилась на неё и, когда подняла взгляд, встретилась с умными, всё понимающими тёмными глазами. Казалось, они читали мысли.

Рассвет уже наступил и хмурый, пасмурный день уныло заглянул в комнату. Было необычно тихо, так, что можно было слушать тишину. Мама не шебуршала на кухне, не бормотал телевизор, папа, по обыкновению, не бряцал ложкой о стакан, не лилась вода, не шумела стиральная машинка. Словом, все те привычные утренние звуки, которые часто наполняют выходной в семьях и которые, оказались удивительно милы моему сердцу, давая ощущение защищенности, домашности, скрадывая одиночество – куда-то делись, исчезли. Стало ясно, что мы в квартире совершенно одни.

Соседу моему, однако, это ясно не было – ещё бы, ведь он не знал, как в моей семье должно начинаться утро. Он поднялся, обвязался простынёй на манер посетителя общественных бань, и методично обошёл всю квартиру – метр за метром, пока не убедился что мы на самом деле остались одни. После этого, прихватив ворох одежды, скрылся в ванной.

Лелея в душе эту мысль, я поднялась и прошлёпала, как была – босиком и в пижаме – на кухню, где принялась варить кофе. Сосед, по всему видно, никуда не спешил – не торопясь заканчивал водные процедуры и из ванны появился к тому моменту, когда я уже успела выпить свой не слишком удавшийся кофе, одеться и позавтракать. Его неторопливость, а также беззаботная улыбка очень меня разозлили, даже больше, чем я могла себе представить:

– У тебя что, критические дни?! – злобно бросила я в его сторону. – Если ты собираешься сопровождать меня, то шевелиться надо намного быстрее!

– Если хочешь, чтоб женщина молчала днём, сделай так, чтобы она кричала ночью, – отреагировал он спокойно, сделал шаг вперед, зажав меня между столом и подоконником и замер в молчаливом созерцании. Я занервничала. Мы были так близко друг к другу, что я слышала его дыхание, и близость эта парализовывала.

– Извини, – стушевашись, начала я, ощущая как щеки заливает румянец и не понимая, за что, собственно, извиняюсь. В конце концов, мы провели ночь в одной постели и совершенно ни к чему сейчас прятать глаза, и краснеть, немея от одного его взгляда! В конце концов, мне 27 лет, и до этого момента я успешно отбивалась от сотни таких красноречивых мужских взглядов!

– Расслабься, – проговорил он почти спокойно и шумно втянул грудью воздух.

Я, так и не поняв к кому он обращался – к себе или ко мне, позорно сбежала в ванную чистить зубы.

Минут через двадцать мы, хмурые и недовольные другом, уже сидели в машине. Я молчала, плохо понимая причину его плохого настроения и призывая себя подумать о деле, ради которого пришлось задержаться в родном городе.

– Давай свой список, – неожиданно заговорил Лёнька, – и растолкуй поконкретнее что тут к чему.

Я протянула отпечатанный на принтере листок со сделанными от руки пометками. В углу листа было нарисовано пробитое стрелкой сердечко. Лёнька внимательно изучил все пятнадцать фамилий – свою я тоже включила в перечень – и ткнул пальцем в приписанный от руки напротив моей фамилии вопрос: «почему не убил?».

– Сама додумалась? – я кивнула, присваивая себе чужую догадливость, а он поинтересовался: – Большая садовая – это же частный сектор? – я снова кивнула, удивившись мимолётом – откуда знает? – и, словно заправский штурман, принялась указывать дорогу.

Он молча повиновался. Объезжать решили все адреса по списку, начиная с самого первого. Город мой совсем маленький, но Большая Садовая располагается на самой окраине, собственно, она даже не является частью города, скорее входит в его район, являясь на самом деле бывшим коллективным садовым товариществом, постепенно слившимся с населённым пунктом, поэтому ехали мы довольно долго – полчаса, не меньше. Через пять минут молчание спутника стало меня утомлять и я принялась приставать с вопросами, но моя болтовня его заметно раздражала и, не найдя отклика, я обиженно примолкла.

Посёлок поражал чисто русским сочетанием бедности и богатства, роскоши, не знающей удержа, и нищеты. Предприимчивые землевладельцы провели сюда электричество, газ и организовали плотную коттеджную застройку, поэтому покосившиеся избушки-развалюхи мирно соседствовали с богатейшими усадьбами в разных стилях – от швейцарского шале до русского княжеского подворья. Классовое расслоение бросалось в глаза, обеспеченные бизнесмены и мелкие чиновники, которым в одночасье захотелось природы и воздуха сломя голову ломанулись сюда – чувствовалось, что скоро простенький поселок с немудрёными дачками, да доживающими здесь с незапамятных времён двумя с половиной старушками падёт, не выдержав их грозного натиска, и деревенька превратиться в очередную