– Я правильно вас поняла?

– Да. Извините, – потупила она взор.

– А фамилию женщины не помните? – вступил Лёнька.

– Фамилию – нет, только имя – Валентина. Тёзка моя, потому в голове осталось. А фамилия… Что-то с красным… Краснова? Красавина? Нет, не вспомню.

Он достал мой список и, быстро пробежав его глазами, спросил:

– Может быть, Краснобаева?

– Да, точно, – обрадовалась женщина. – Краснобаева! Она ещё всё в красных кофтах ходила, корова разряженная. Люди в чёрных платках, а она как на демонстрацию… Да что там говорить, тьфу, срам один. Только зря всё это. Не будет она с тобой говорить Иришка, ей-ей не будет, вот попомнишь мои слова.

– Будет, – уверенно ответил Лёнька и, заметив мою бледность, добавил, – иди в машину. – Я не пошевелилась. – Валентина Степановна, – не обратив на меня внимания, произнёс он, – а вам самой не показалось странным, что маньяк, убивавший своих жертв с особой жестокостью, последнюю девочку всё-таки отпустил?

Я вздрогнула, не понимая куда он клонит, а он наградил меня взглядом, в котором ясно читалось: «Я же сказал: уйди!», я промолчала, но дрожать стала ещё больше.

– Да как вам сказать, – несмело ответила женщина и ненадолго умолкла, – обсуждалась эта тема, муссировалась, но мне казалось даже думать об этом стыдно.

– Я хотел бы, чтоб вы отвлеклись от мысли о каких-то там невероятных сексуальных умениях двенадцатилетнего ребёнка и ответили на вопрос: не показалось ли вам, что человек, который изнасиловал Ирину, и человек, который изнасиловал и убил предыдущие четырнадцать девочек, в том числе вашу дочь – вовсе не одно лицо?

– В каком смысле?

– В прямом. Не показалось ли вам, что это разные люди, Валентина Степановна?

– Дак ведь все говорили…

– Мне не важно что говорили все. Что вы сами сейчас скажете – вот что меня волнует.

– Ну, дак… разное тогда болтали. Говорили, что и не он… Да как может быть не он, когда он сам говорил, что места захоронения девчонок укажет!

– И указал?

– Что?

– Указал места захоронения?

– Нет. Но он же их знал, значит…

– Вы уверены, Валентина Степановна?

– Что уверена?

– Что знал, – произнёс он голосом хитрого старого лиса. – Может он блефовал?

– Ну, я не знаю, – выдохнула она, а я нашла в себе силы включиться:

– Ты что же хочешь сказать, что…

– Да. Почему нет? – Ответил он, уверено посмотрев мне в глаза, – нормальная версия, не лучше и не хуже других. Предположим, существовал какой-то маньяк-убийца. Живёт он себе спокойненько, убивает девочек, – Валентина Степановна посерела, он не обратил на неё никакого внимания. – В это же самое время, в этом же самом городе, живет педофил, который вовсе никого убивать не собирается, он насилует Ирину и отпускает её, рассчитывая, что преступление сойдёт ему с рук, более того, что он сможет его повторить. Но его ловят, и в пылу охоты на ведьм, приписывают ему чужие заслуги. Он, естественно, отпирается – мы помним, что в итоге убийства доказать не смогли и сидел он только за Ирину. А ведь это не сложно – доказать убийства. И изнасилования в конце-то концов! Ведь не восемнадцатый век, существуют экспертизы, анализы и всё такое! Но ничего не помогает – значит, эти экспертизы не принесли результата, вернее, принесли, но не тот, какой бы всем хотелось. Уверен, они подтвердили, что биологические данные насильника №1 и насильника №2 не совпадают. Вот и всё. Вас, родственников, пустили на тот процесс просто чтоб успокоить город – пугачёвские бунты властям были ни к чему, и так народ чуть ли не с батогами в суд ввалился, чтоб ублюдка покарать. Все это лирика, главное вот что: настоящий убийца, то есть тот, что не дрогнув, замочил четырнадцать девочек, так называемый Митинский маньяк, узнаёт, что педофила поймали. Он, понимая, что конец близок – то есть рано или поздно в таком маленьком городке его всё равно вычислят, затихает, в расчёте, что его убийства повесят на козла отпущения, или просто перебазируется в другой город, покрупнее. К примеру, по меркам этого городка четырнадцать трупов – это, конечно, нонсенс, а по меркам всей страны – каждый день такое происходит; я имею в виду, каждый день пропадают дети, – смягчил свои страшные слова он, – а если ещё и их останки хорошо прятать, да ещё и промышлять в разных областях, то никто и не разберётся, что девчонки – очередная серия. А если он стал гастролировать? Одно убийство там, одно – здесь, Россия большая, кто разберётся?

– Но он же сознался! – подала голос Валентина Степановна.

– Вовсе нет, – мягко поправил Лёнька, – это вас заставили думать что он сознался, потому что в тот момент так было выгодно. Вы, конечно, посудачили о том, что пятнадцать лет – слишком мало, но притихли, рассчитывая на то, что сокамерники не дадут ему и лишнего дня прожить.

– Точно, – подтвердила Ковалёва, – все мужики говорили, что его в тюрьме убьют, особенно следователь. Тот-то вообще… в подробностях, и не стыдно ему. Описывал что с такими уродами за решёткой делают: сначала, мол, насилуют тоже, издеваются всяко, а потом того… на тот свет отправляют.

– Но он выжил. – Констатировал сосед и внимательно на меня посмотрел. – Естественно, настоящий Митинский маньяк этому не обрадовался, поэтому он хочет, чтобы все живые свидетели тех событий, а именно те, кто может подтвердить его непричастность к тем четырнадцати трупам побыстрее покинули этот мир. Ты стоишь в этом списке под номером два.

– А под номером один? – испуганно прошептала Валентина Степановна.

– Под номером один – сам маньяк, маньяк №1 – бодро ответил Лёнька и снова взглянул мне в глаза, – педофил, который Ирину изнасиловал. Он ведь может пожелать доказать, что он насильник, но не убийца и снова всколыхнуть болото, которое никто не трогал пятнадцать лет.

– Но почему он всё это время молчал?! – возмутилась я.

– А на что ему жаловаться? – пожал Лёнька плечами и, бесцеремонно вынув у меня из рук забытую чашку с чаем, выхлебал напиток сам. – Ничего лишнего ему не припаяли, сидел он только за тебя, но ведь тебя-то он правда изнасиловал, ты-то знаешь. Поэтому сетовать не на что.

– Зачем он матерям тогда врал!? – возмутилась я, как будто виноват в этом был сам Лёнька. – Ведь из-за этого все обвиняли его в том, что…

– Подумаешь, обвиняли. Он мог говорить это по разным причинам – две из них я тебе с ходу могу сочинить. К примеру, самая здравая – педофил сознавал, что скоро ему на зону, а чтобы там сразу не замочили с ментами следовало дружить. Ментам