идеалистически настроенным и критически относившимся к режиму офицерам чувство групповой принадлежности в условиях враждебной политической среды. «Мы, молодые, уважали и почитали [Трескова]… – вспоминал Брайтенбух. – Любой из нас мог поделиться с ним даже домашними проблемами – это такая редкость! Я больше не встречал людей, которые умели бы убедить вас в своей правоте с такой ясностью и здравым смыслом»[328]. Члены группы запирались в комнате с пылающим камином, угощались мясом и вином и за длинными шахматными партиями обсуждали социальные, военные и политические вопросы. Такая атмосфера помогла харизматичному Трескову постепенно сплотить группу верных товарищей и подготовить ее мутацию в революционную ячейку[329].

12

Война на уничтожение:

Заговорщики и холокост

Гитлер не переставал поражать Трескова и его друзей своей жестокостью. 30 марта 1941 г. диктатор обнародовал печально известный «Приказ о комиссарах», который предписывал немедленно расстреливать попавших в плен офицеров-политработников из подразделений Красной армии, а не обращаться с ними как с пленными. Войну в России незачем вести по-рыцарски: «Эта война – война мировоззрений: большевизм обречен на гибель. Поэтому мы должны избавиться от идеи солдатского братства. Коммунист нам не товарищ и никогда им не был. Это война на истребление… и мы воюем не для того, чтобы оставить врага в живых»[330].

Не считая нескольких вялых протестов, реакции от генералитета не последовало. Примерно шесть недель спустя, 13 мая, фельдмаршал Вильгельм Кейтель, начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил, издал второй приказ, согласно которому система военной юстиции не обязана рассматривать дела против военных с участием гражданских лиц, даже если речь шла о преступлениях и нарушениях военного устава[331]. Рудольф фон Герсдорф, офицер разведки Трескова, сразу осознал его последствия: это была лицензия на убийства, грабежи и изнасилования. Тресков и Шлабрендорф также поняли, чем это грозит, и Тресков решил немедленно действовать. В один солнечный день в начале июня Тресков и Герсдорф отправились на встречу с фельдмаршалом Федором фон Боком, командующим группой армий «Центр». Их целью было помешать тому, чтобы новые приказы приводились в исполнение. По дороге Тресков остановился и сказал своему другу:

Герсдорф, если нам не удастся убедить фельдмаршала немедленно вылететь к Гитлеру и добиться отмены этих приказов, на немецкий народ ляжет вина, которую мир не забудет целые столетия. Ответственность понесут не только Гитлер, Гиммлер, Геринг и их шайка, но и мы с вами, наши с вами жены и дети, вот эта старушка, которая только что зашла в магазин, вот тот мужчина на велосипеде и тот маленький мальчик, что играет с мячом. Подумайте о том, что я только что сказал[332].

Бок, который приходился Трескову дядей по материнской линии, был слабовольным человеком, безоговорочно преданным фюреру. В беседе с ним Тресков прибегнул к максимально понятному для того языку. «Феди, – сказал он, – я подготовил вам самолет. Вы должны немедленно вылететь к Гитлеру, причем не один, а с [фельдмаршалом Гердом фон] Рундштедтом и [фельдмаршалом Вильгельмом Риттером фон] Леебом [командующими группами армий «Юг» и «Север» соответственно]. Вы должны приставить пистолет к груди Гитлера и потребовать немедленной отмены этих приказов… Если вы откажетесь подчиниться ему сейчас, он будет вынужден уступить»[333].

Бок перебил: «А если он снимет нас с должности?» – «Тогда, – ответил Тресков, – вы хотя бы с честью уйдете со сцены истории». – «Гитлер пришлет мне на замену Гиммлера», – с жаром ответил Бок. Тресков парировал: «Мы с ним разберемся»[334].

Все было бесполезно. Бок отказался лететь и вместо этого отправил в Берлин Герсдорфа, чтобы тот подал протест главнокомандующему фельдмаршалу Браухичу. Как и следовало ожидать, поездка Герсдорфа закончилась полным провалом. Ему помешал какой-то генерал, который заявил, что Браухич уже сделал все возможное, чтобы отменить приказ, и больше тут ничего не сделать. Самого Браухича в штабе не было, поэтому Герсдорф даже не смог встретиться с ним лично. Он вернулся к фельдмаршалу Боку ни с чем. «Имейте в виду, господа, – заявил командующий группой армий, – что фельдмаршал Бок протестовал»[335].

Утром 22 июня появился приказ о начале операции «Барбаросса», и германская армия начала массированный артиллерийский обстрел. Для русских это стало полной неожиданностью. В первые часы вторжения Сталин отказывался верить, что Гитлер действительно нарушил пакт Молотова – Риббентропа. Многие части Красной армии на границе оказались разбиты, солдаты, натерпевшиеся от командиров и не слишком мотивированные, просто бежали или сдавались в плен, бросая оружие, которым толком не успели воспользоваться. Группа армий «Север» под командованием фельдмаршала Лееба наступала на Ленинград, группа армий «Юг» Рундштедта – на Украину, а группа армий «Центр» под командованием Бока клещами захватила Белоруссию и осадила Минск. В первые месяцы реализация «Барбароссы» шла с огромным успехом. Бронетанковые дивизии продвигались вперед с огромной скоростью, сминая гусеницами советскую оборону. Фельдмаршал Бок взял Минск и нанес Красной армии решающее поражение под Смоленском. Рундштедт разбил противника в Украине и захватил Киев.

За наступающими шеренгами вермахта шли айнзацгруппы – оперативные формирования СС, которые уничтожали евреев и других «нежелательных лиц». Они следовали стандартному протоколу. Окружив еврейскую деревню или городок, выгоняли жителей из домов, отводили евреев в лес или другое укромное место, выдавали им лопаты и приказывали рыть огромные ямы. Затем убивали всех – мужчин, женщин, стариков, детей – выстрелами в затылок или из пулеметов. Самые известные массовые убийства произошли в Понарах (тогда пригород Вильнюса) и в Бабьем Яре на Украине. Ривка Йосселевская, еврейка, пережившая побоище, в 1961 г. на процессе Эйхмана давала показания о политике немцев по планомерному уничтожению евреев:

Когда мы прибыли на место, то увидели голых, раздетых людей. Мы все еще думали, что это просто пытка. Но мне хотелось убедиться наверняка. Я повернулась и посмотрела на место под холмом, на ту платформу, на то, что было во рву, на яму. И тут мне все стало ясно. Я увидела несколько рядов лежащих застреленных людей… И я хочу также упомянуть, что моя девочка сказала, когда мы были еще в гетто: «Мама, почему ты одела меня в одежду для шаббата? Ведь нас ведут на расстрел». А когда мы стояли у ямы, она сказала: «Почему мы стоим и ждем, давай убежим»… Я отвернулась, а он спросил: «Кого застрелить первой, дочь или тебя?» Я не ответила. Я почувствовала, как дочь отрывают от меня, услышала ее последний крик и выстрел. После этого он подошел ко мне. Я отвернулась. Он схватил меня за волосы, чтобы выстрелить. Я по-прежнему стояла. Услышала выстрел, но по-прежнему стояла. Он повернул меня обратно. Снова начал заряжать пистолет.