военного дневника командующего армией резерва, Кайзер создал разветвленную сеть контактов со старшими офицерами. Под предлогом частых рабочих поездок он мог координировать деятельность различных группировок и ячеек Сопротивления[315]. Постепенно от него стал зависеть даже Бек. Для пожилого, одинокого и больного лидера Сопротивления Кайзер был не только связующим звеном, но и другом; они вместе ходили на концерты и вели беседы о политике, военном деле и искусстве[316].

Дневник Кайзера фиксирует не только его частые поездки и встречи с высокопоставленными военными, но и то, почему все ему так симпатизировали. Благодаря связям он имел доступ к запасам хорошего вина и всегда с радостью делился алкоголем с жаждущими друзьями[317]. В аскетичных условиях военного времени это большая редкость. За бутылкой бывший преподаватель распространял опасные идеи противостояния режиму.

Традиционная литература, посвященная Сопротивлению, практически обошла вниманием Кайзера, одного из самых активных участников заговора. Его дневник, являющийся бесценным источником по истории немецкого подполья, опубликовали только в 2010 г. Такое относительное пренебрежение неудивительно, если учесть существующий в литературе о Сопротивлении перекос в сторону заговоров и их лидеров и отсутствие должного внимания к тем, кто обеспечивал связь и взаимодействие между ними. Роль Кайзера, координировавшего действия берлинской группировки и антинацистского Сопротивления на Восточном фронте, была между тем ключевой.

Как и многие другие члены подполья, Кайзер начал свою карьеру как правый националист. Будучи сторонником нацистской революции, он даже вступил в партию, но после убийства друга в «ночь длинных ножей» начал отдаляться от Гитлера и его приспешников. В сторону оппозиции его подтолкнули также два брата, оба – критически настроенные по отношению к режиму. Кроме того, как и на других заговорщиков, на него тяжелое впечатление произвели зверства немцев в Польше, и особенно разрушение церквей. «Пламенный идеалист, глубоко религиозная натура, – писал его знакомый, историк Фридрих Майнеке, – он воспринимал гитлеризм как прегрешение против Господа»[318]. Позже он возмущался жестокостью по отношению к русским военнопленным и гражданскому населению на Восточном фронте. Убийства евреев его тоже беспокоили, но, похоже, в сравнении с другими лидерами Сопротивления для Кайзера холокост был не таким важным мотивом[319].

В любом случае его оппозиционность не сразу обрела вид активного сопротивления. В соответствии с правилом революционной мутации в кругу заговорщиков он оказался благодаря профессиональным, а не подпольным контактам. Будучи историком-любителем, Кайзер изучал жизнь одного из генералов эпохи Освободительной войны против Наполеона. В рамках своих исследований он часто общался с учеными и офицерами. 16 января 1941 г. он встретился и с генералом Людвигом Беком, лидером немецкого движения Сопротивления. Содержание их беседы нам по большей части неизвестно, однако, как следует из дневника Кайзера, Бек рассказал ему о Сопротивлении и сообщил, что их задача – «разрубить гордиев узел», то есть свергнуть режим. «Мы сошлись во всем, – писал Кайзер в дневнике. – [Бек] очень мудрый человек с характером, чувством ответственности и разносторонним образованием. [Он сказал], что границы должны определяться только ответственностью перед нацией, совестью и Богом». После еще двух встреч, состоявшихся в сентябре 1941 г., Бек и Гёрделер успешно склонили его к заговору. «Y [Гёрделер] – человек, обладающий характером, хладнокровием, честностью и искренностью», – отмечал он. В ходе их бесед ни одна из тем не была обойдена вниманием – ни мрачное положение на Восточном фронте, ни возможность достижения справедливого мира для Германии после войны, ни зверства против мирных жителей и пленных в России. Кайзер пришел к выводу: «Нельзя терять ни одного дня. Действовать нужно сейчас». Жребий бросили. Он стал полноценным участником заговора[320].

Через Фабиана фон Шлабрендорфа Герман Кайзер вступил в контакт с подполковником Хеннингом фон Тресковом, офицером оперативного отдела группы армий «Центр» на Восточном фронте. Трескова, бывшего сторонника режима, ужаснули преступления нацистов в 1930-е гг. Он последовательно поддерживал немецких евреев, осуждая как узаконенную дискриминацию, так и жестокие преследования. Хрустальную ночь он счел совершенно непростительным варварским актом. Сочетание этих событий с заговором против генерала Фрича и зверствами во время польской кампании сделало его непримиримым врагом Гитлера[321].

К участию в заговоре Трескова в 1941 г. привлек Фабиан фон Шлабрендорф, аристократ-юрист и ветеран немецкого Сопротивления. В первые месяцы после начала операции «Барбаросса» Тресков стал центром притяжения для местных критиков режима. Хотя некоторые не любили его, считая слишком амбициозным и высокомерным, он обладал чрезвычайно сильным влиянием на других людей. «Лидер, о котором можно мечтать», – писал один из вышестоящих командиров, не знавший об антинацистской деятельности Трескова[322]. «Его личность просто потрясала вас, – вспоминала его знакомая, поклонница и сообщница Маргарет фон Овен. – Он был наделен невероятным даром общаться и склонять на свою сторону. В нем было что-то… как бы это сказать? Вы видели его фотографии? Он оказывал очень сильное воздействие на свое окружение; обладал большим личным обаянием – обаянием и способностью убеждать. Вы верили ему»[323]. Тресков быстро превратился в восходящую звезду подполья. Он пообещал Шлабрендорфу, что создаст организованную ячейку Сопротивления на Восточном фронте и использует первую крупную военную неудачу как предлог для действий против Гитлера[324].

По словам Шлабрендорфа, Тресков принадлежал к «естественным врагам национал-социализма. Неослабевающее рвение в борьбе против Гитлера сделало его одной из выдающихся фигур Сопротивления»[325]. Тресков действительно считал себя представителем прусской военной традиции, не имевшей никакого отношения к нацистскому тоталитаризму. Он писал своим сыновьям, что их прусское наследие – это «синтез долга и свободы… строгости и сопереживания». Эта традиция, которую часто понимают неправильно, «требует приверженности истине, внутренней и внешней дисциплины в выполнении своего долга до последнего момента». Но самое главное – «невозможно отделить свободу от истинного прусского духа… и без нее есть опасность выродиться в бездушную военщину, погрязнуть в узколобом самодовольстве»[326].

Тресков сдержал свое слово. В последующие месяцы он сформировал антинацистскую ячейку, в которую, помимо Шлабрендорфа, вошли Рудольф фон Герсдорф, офицер разведки группы армий, ставший противником режима после массовых убийств в Польше и России; Александер Штальберг, кузен Трескова; Эберхард фон Брайтенбух, который позже совершит попытку убить Гитлера; и полковник Бернд фон Клейст, один из штабных офицеров. Последний – проницательный и циничный человек – предсказал исход операции «Барбаросса»: «Немецкая армия, напавшая на Россию, – сказал он своим товарищам по подполью, – подобна слону, наступившему на муравейник. Слон убьет тысячи, десятки тысяч, возможно, миллионы муравьев, но в конце концов численное превосходство [муравьев] восторжествует: они заберутся на него и объедят до костей»[327].

Ячейка Трескова начиналась не как заговорщицкое объединение. Скорее, в соответствии с правилом революционной мутации она возникла как легальное закрытое сообщество, которое обеспечивало молодым,