«Какое счастье, что мы с тобой встретились! Спасибо тебе, Рури».

Слезы лились неудержимым потоком.

Из-за приоткрытой фусумы в зал подглядывали три человека и кошка. Эйдзиро плакал, Гондзо тихонько его утешал, а Дзёкити вздохнул с облегчением. Эн же с удовлетворением щурил глаза.

Под звуки «Сугагаки» и веселый шум пиров на Ёсивару опускалась ночь.

Эпилог

Свет фонарей Наканомати окрашивал легкий снежок красноватым. В «Куроба-я» объявили, что Цукаса скончалась от простуды. Тем не менее, что бы ни случилось, – пусть даже смерть заберет знаменитую красотку! – в Ёсиваре не блекли краски, не прекращались пиры, не стихал гогот. Даже вокруг «Куроба-я» по-прежнему топтались любопытные зеваки: каждый надеялся хоть краешком глаза увидеть торжественный выход ойран.

– Ты в самом деле так и пойдешь? – нахмурился Кобэй.

– Я ее отговаривала! Не слушает, несносная девчонка! – со вздохом пожаловалась О-Сэи, не переставая, впрочем, помогать.

Закончив наносить на сияющую жемчужно-белую кожу румяна и помаду на губы, Рури опустила длинные ресницы.

– Я так поминаю погибшую, – тихо, но решительно объявила она.

Кобэй скривился, однако, видя, что девушка непреклонна, больше не возражал.

– Ойран, гость ожидает, – заметил Дзёкити.

Рури прикрыла веки и набрала в грудь воздуха. Спокойно выпустив его, она распахнула глаза. В них читалась решимость.

– Значит, в путь.

Едва заприметив, что из «Куроба-я» вот-вот кто-то выйдет, толпа перед воротами возликовала. Однако стоило показаться слуге с фонарем, как восторг сменился недоуменным гулом.

Вместо названия заведения на стенке светильника значилось: «Цукаса». Дзёкити откинул шторку, и на пороге показалась блистательная Рури. Недоумение нарастало.

Волшебный молоточек изобилия, шапочка-невидимка какурэгаса, пламенный ходзю, переплетения колец – на роскошной накидке, поражающей воображение, переливались всеми цветами священные, приносящие счастье сокровища. На поясе пышно цвели крупные лилии.

Этот наряд был первым подарком, который Цукаса получила от Саитиро. Показывая его Рури, она смущалась, не слишком ли он для нее великолепен. Шпильки, гребни, когаи – все украшения на голове ойран прежде с любовью носила подруга.

Когда Рури узнала, что наряды и украшения Цукасы уже распродали, она была вне себя от ярости. Третья красавица дома принесла хозяевам сказочную прибыль, но даже ее вещи после смерти стали никому не нужны. Ёсивара блистательна и в то же время бесчувственна и печальна.

Впрочем, именно поэтому она и пышет красотой, жизнью и светом. Рури знала ее законы и потому решила бороться с обидной жестокостью этого места. Она разыскала наряд, что смотрелся на Цукасе лучше всего, и выкупила его.

Когда ойран объявила о намерении пройти по улицам в образе почившей подруги, Кобэй так взъярился, что даже отругал ненаглядную любимицу, которой обычно с умилением кошатника спускал многие выходки. Он кричал, что носить на торжественный выход вещи покойной не к добру, что ойран себе такого позволить не может, однако Рури встретила все возражения холодным взглядом:

– Мне плевать, что там себе может или не может позволить ойран: все это такие пустяки. Неужто вы, мой дорогой благодетель, забыли, что есть вещи и поважнее? Цукаса со всеми была ласковой, ее любил каждый. Она жила среди порока, но не поддалась ему, не возгордилась и работала не покладая рук. Вычеркнуть покойницу из жизни легче легкого, я же никогда не забуду Цукасу. Говорят, Ёсивара не знает верности, тем не менее моя подруга до последнего вздоха верила в людей. Хотя в таких богатых заведениях, как наше, никого не удивишь цинизмом, куртизанки не куклы на потеху гостям. У каждой есть душа, и мы живем так, как можем. Неужели же «Куроба-я» не отдаст Цукасе последнюю дань уважения?

Остальные работницы, которые как раз собрались в зале по соседству, притихли и с напряженными лицами слушали гневную отповедь Рури. Кто-то пустил слезу, кто-то взгрустнул о Цукасе. Юцудзи и вовсе, повторяя имя подруги, сокрушалась в рыданиях. Даже Сион закрыла глаза и выслушала все до последнего слова.

Посреди снегопада и затихшей толпы Рури уверенно шла, описывая зубцами высоких гэта изящные дуги. Глаза она опустила долу, чтобы видеть только на три шага вперед, и ее ресницы трогательно затрепетали. Дзёкити, который подставил ей плечо, тоже сохранял извечное благородное выражение лица. Лишь клацанье высоких гэта нарушало тишину.

Вдруг из толпы раздался крик:

– Изумительно!

И другие громогласно подхватили:

– Ойран!

– Цукаса!

Толпа снова ликовала, и процессия утонула в радостных криках.

Поднятый над головой ойран черный зонт постепенно запорошил белый снег. На устах девушки заиграла еле заметная улыбка. С каждым скользящим шагом из-под подола проглядывали фарфоровые ножки, и в какой-то миг она бросила в толпу кокетливый взгляд. Зеваки взорвались восторгом.

Вдруг озорные глаза Рури заприметили, что над головами зрителей проплыло маленькое облачко. Это оказалась бабочка. Очень чуждо смотрелись среди холодного снега ее дивные трепещущие крылышки, но вот она подлетела совсем близко к процессии.

Когда Рури остановилась, чтобы приглядеться к странной гостье, Дзёкити тихонько окликнул ее:

– Ойран!

Бабочка неспешно подлетела к девушке. Наконец ее заметили и зеваки. Рури нежно улыбнулась и протянула навстречу крошечному созданию руку. Оно приземлилось на кончик пальца и зашевелило крылышками, будто сожалея, что их встреча так мимолетна.

Наконец бабочка взмыла к небесам. Невесомая, свободная и прекрасная, вскоре она растаяла в легком снегопаде.

Историко-культурный комментарий

Действие романа разворачивается в Японии конца XVIII в., и некоторые реалии того времени, достаточно очевидные для японского читателя, могут вызывать удивление и непонимание у читателя российского. Ниже даются разъяснения касательно терминов, а также социального, бытового и культурного контекста, необходимого для более полного погружения в историю.

Социально-политический контекст

Место действия романа – город Эдо (яп. 江戸), в 1869 г. получивший новое название, Токио (яп. 東京), которое и сохраняет по сей день. Это административный центр страны, однако не ее столица.

Столица же – Киото (яп. 京都), и именно там располагается двор императора: сам император и аристократы кугэ (яп. 公家).

Однако в описываемый период важнейшим и влиятельнейшим сословием были именно самураи, хотя они не считаются аристократией в строгом смысле этого слова и к числу кугэ не принадлежат.

Приход самураев к власти происходил постепенно. Первоначально это были служилые люди (знаменитое в русскоязычной традиции слово «самурай» как раз и обозначает служилого человека), которые воевали за кугэ. Однако по мере накопления самурайскими родами богатств и земель, полученных за службу, выделились два наиболее влиятельных рода: Тайра (они же Хэйкэ) и Минамото (они же Гэндзи; о том, почему у этих кланов по два имени, читайте в разделе