его полюбила, верила, что он отвечает ей тем же. Каково же было девушке, когда глоток свежего воздуха, ее любимый, разорвал и отринул так нежно лелеемые чувства? Как же отчаянно цеплялась она за них, если отказывалась смириться, даже получив письмо о разрыве отношений? Рури никогда бы не смогла осознать силу ее привязанности.

– Цукаса ведь знала про «Кокуун», верно? – спросила О-Кику, но Рури промолчала. – Я сейчас не собираюсь бранить тебя за то, что разболтала тайну. Полагаю, глаза Цукасы тоже видели потустороннее, так? Природные задатки? Или же…

Вдруг Рури вспомнились слова Тёсукэ: «Она даже не обернулась в мою сторону, как будто вовсе не заметила».

Цукаса до боли явственно ощущала, как стремительно от нее отдаляется Саитиро. Видела, что он держится тем холоднее, чем крепче становится ее привязанность, и душа девушки волей-неволей дала трещину.

Зато Рури не моргнув глазом похищала сердца, самого Саитиро тоже покорила своими чарами и даже не придавала им большого значения. Окружила себя товарищами, друзьями-духами, купалась в их заботе и не ценила выпавшие на ее счастливую долю мирные дни. Именно в компании Рури подруга познала истинное одиночество, особенно когда ойран имела дерзость заговорить о Саитиро.

Умом Цукаса понимала, что та не хотела зла, но для израненной и ноющей души не нашлось другого выхода, кроме как изводиться ревностью и ненавистью. Оборотной стороной бесхитростности Цукасы была ее хрупкость – и вот в сердце скопилось столько зла, что она перестала видеть содэбики-кодзо.

Рури ведь заметила тогда в зеркале… как на мгновение лицо подруги исказила злоба.

«Почему же я не догадалась? Впрочем…»

Девушка плотнее запахнула накинутое на нее ватное кимоно. Она начала задыхаться, и Эйдзиро с тревогой заглянул в лицо ойран. Дзёкити с Гондзо тоже заволновались, но не решались смотреть так откровенно.

– Это все я виноват… я… – пролепетал Тоёдзиро.

Рури обернулась к нему. Мальчик побледнел, кулачки на его коленях дрожали. Больше ничего внятного он сказать не мог, и Дзёкити мягко положил руку ему на спину.

О-Кику удостоила паренька недолгим взглядом и снова заговорила с Рури:

– Тоёдзиро стоял на страже перед домом Саитиро накануне шествия и стал невольным свидетелем убийства, когда явилась обращенная Цукаса. Такой грозной ауры ему еще не доводилось видеть на своем веку, и он застыл как громом пораженный. Подобные существа редко встречаются, но если твоя подруга, как оказалось, могла видеть потустороннее, то все сходится.

Рури с грустью посмотрела на мальчика. Вероятно, Цукасе удалось на время скрыть рога и зловещий демонический дух, а еще набраться таких страшных сил не только благодаря глубине своей ненависти, но и потому, что она поглотила Тоёдзиро.

– Тебе не о чем сокрушаться: это я убила Цукасу. Я знала, что во мне таится нечеловеческая сила, а досталось за это вам, – тихо промолвила девушка, опустив глаза.

Товарищи молчали, не зная, как ее подбодрить. Повисла напряженная тишина, только пыхтел чайник на жаровне.

– Эн, ты ведь явно что-то знаешь. Тебе же известно, что за сила во мне скрыта… да?

Все обернулись к кошке. Поначалу Эн молчал, затем признался:

– Да, знаю. И знаю, откуда она в такой хрупкой деве, и храню память о детских днях, что ты утратила.

Ойран молча не сводила глаз с черепаховой кошки, которая так давно с ней жила. Сколько себя помнила, Рури всегда чувствовала, что отличается от обычных девочек и что Эн знает больше, чем говорит. Однако она не расспрашивала: не решалась. Ей казалось, если она узнает правду, то больше не сможет жить прежней жизнью; что правда не оставит ничего от нее прежней. Рури удерживали от вопросов смутные страхи, и, похоже, Эн тоже колебался.

– Не было ни нужды, ни повода рассказать, посему ваш покорный слуга безмолвствовал… Что ж, знать, долее медлить нельзя: по воле случая узрела ты мой второй облик, – вздохнул Эн и покачал головой. После долгой паузы он начал свой неторопливый рассказ: – Давно… давным-давно жили в мире три царя драконов. Все они появились на свет в одночасье и блюли равновесие сил меж собою. Да только один из них обладал поистине злыми и могучими чарами. Он насылал бедствия, что раскалывали горы и разоряли селения, и ничем не унимался его буйный нрав. Тот дракон погубил бессчетное множество жизней и погрузил мир в смятение.

Все слушали Эна затаив дыхание.

– С древних времен другие два дракона бились с ним. Один из них, Кайэн, лишился в схватке сил, но его спас простой смертный. Владыка тот вселился в хладное тело кошки и поведал людям, как усмирить злого собрата.

– Это… был ты, Эн? – спросил Эйдзиро.

Кошка кивнула.

– Один человек вызвался пойти на бой – подсобить еще живому дракону Сорю. В свирепой сече тот исчерпал все силы, и не осталось от него ничего, воин же запечатал ослабевшего злого дракона в черный клинок, скованный своими руками. Да, Рури, это твой волшебный меч Хирай. Так величали того злого владыку драконов. А запечатал его в клинке твой далекий предок.

Девушка распахнула глаза. Голова вновь пошла кругом, но оставалось только слушать, что же кошка расскажет дальше.

– Тот воин был главой рода кузнецов. После боя осела его семья в тайной веси и из поколения в поколение хранила печать Хирая. Минули долгие годы, и вот у потомков воина родилась девочка… с душой погибшего дракона. – Эн внимательно смотрел на Рури. – Спустя пять зим она вдруг исчезла, и вместе с ней сгинул зачарованный меч. Отыскали их в водах широкой реки Оокава, и в сердце ее дремала половина силы Хирая.

В полной тишине голос Эна звучал по-настоящему величественно. Наконец повисшее молчание нарушил Дзёкити:

– Значит, половина осталась в мече, а вторая скрыта в теле ойран? Но как так вышло?

– И что случилось с родом… с ее кровными родителями? – подхватил Гондзо.

Эн прищурился, будто перебирая воспоминания о былых днях.

– Думается мне… однажды вы узнаете… ежели к Рури возвратится память. Но сей срок пока не приспел, – ответил он и обратился к девушке: – Шрам на твоей груди оставил Хирай. Три родимых пятна – знак того, что печать доныне на месте. Чем шибче они расползаются, тем больше сил ты можешь почерпнуть у Хирая, хотя, полагаю, Рури и без моих остережений уже постигла, сколь сие опасно.

Девушка молчала, сбитая с толку. Рассказ о собственном детстве казался ей чуждым, будто речь шла вовсе не о ней, и все эти сказки совершенно не укладывались в голове. Наконец к растерянности в ее глазах примешался страх.

– Выходит… – хрипло заговорила она. Губы