И лыжни не было. Чужой, своей — никакой. А должна бы быть: где партизаны, где разведка ходит, там за зиму лыжня набита. Тут её не было вовсе, ни старой, ни новой, будто весь подход к мосту вымели начисто, и эта пустота на снегу была красноречивее всякого следа: подход держали чистым нарочно, чтоб видеть на нём всякого, кто придёт.

Воронин лежал и смотрел на чисто выметенный подход, на приглаженный снег у флангов, на ленивую будку, выставленную напоказ. Сердце шло ровно — он давно отучил его частить от догадок, — но в животе встала та тяжёлая ясность, какая встаёт, когда наугад положенная мысль вдруг ложится в паз без зазора. Это была не охрана моста. Это была постановка. Немец на отходе бросал стволы как попало, лишь бы стояли; а этот мост прибрали поперёк всякого устава — спрятали то, что держат напоказ, и выставили то, что прячут. Так не охраняют. Так стелют — кому-то под ноги.

И вот тут, на этом «заранее», его и продрало впервые за всю зиму — не страхом, страх он знал в лицо, а чем-то холоднее. Не он крался к мосту. Мост ждал его — раньше, чем он его увидел. Эту излучину выстелили под него самого: под того, кто пойдёт, куда пошёл бы он. Лица у того, кто стелил, не было, имени не было — был чужой палец, который вёл сейчас по его спине, пока сам он только подбирался. И тот, другой, лежал тут же, на снегу под устоями, тихий, готовый, — и ждал, когда Воронин сделает единственное, что ему по такому раскладу положено: спустится и пойдёт брать лакомое.

— Не пойдём, — сказал он.

Дед, лежавший рядом, не переспросил. Только перевёл на него тёмный тяжёлый глаз.

— Мост не наш, — проговорил Воронин тихо, не отрывая трубы от того берега. — Мост — приманка. Нас тут ждут.

Третьяк подполз слева, бесшумно, лёг рядом, поглядел вниз, на будку, на пулемёт, на сонных часовых. Долго глядел. Потом пожевал губами.

— А ведь и впрямь, — обронил он. — Больно складно стоит. Будто напоказ выставлено. — Он покосился на Воронина. — Ты как углядел?

— По снегу. — Воронин показал подбородком, не высовываясь. — Глянь к опорам. Поверх надуто гладко, рукой ровняли. И тропа к флангам заметена свежо. И лыжни нет нигде. Пустой мост так не стерегут. Так стерегут мост, на который кого-то ждут.

Сибиряк смотрел ещё, переваривая. Молодые сзади завозились было, не понимая, чего легли и не идут, — Воронин не оборачиваясь сделал рукой вниз: тихо, лежать. И они притихли.

— Кого ждут-то? — спросил Третьяк наконец, не себе, а как спрашивают вслух то, что и так понятно. — Нас, что ли?

— Нас.

— А ты почём знаешь, что нас?

Воронин с ответом помедлил. Объяснить это было нельзя — ни Третьяку, ни себе до конца. Тут он шёл не по чужой подсказке, а по ремеслу, которым ловил немца не первый год: по почерку, по тому, что́ враг делает не раз и не два, а трижды и одной рукой. Слободка. Барсуки. Этот мост. Рука всякий раз чистила гладко, и всякий раз — гладко не по-немецки. Сказать это вслух выходило короче, чем стояло в нём.

— Тем и знаю, что мне на этот мост зайти — первое дело, — сказал он. — Лакомей цели тут нет. Кто меня читал под Слободкой и под Барсуками, тот это знает не хуже меня. Знает, что я приду. И прибрал мост под мой приход. — Он наконец отвёл трубу, сполз чуть ниже за гребень. — Самое верное, что я тут могу, — не сделать того, чего от меня ждут. Раз ждут на мосту — на мост и не пойдём.

Третьяк помолчал.

— А задача? — сказал он. — Велено ж мост.

— Велено сорвать немцу тягу на этом участке, — отозвался Воронин. — Мост — это как. А «как» я выберу сам. Не подставив головы под того, кто меня тут стережёт.

Он лежал ещё минуту, обводя глазами всё кругом — не мост уже, а местность за ним: дороги, разъезд, что угадывался верстах в трёх ниже по реке дымами и редким паровозным посвистом. Там немец тянул своё на запад уже не моторным ходом — железной дорогой, через станционную мелочь да склад, что при всякой станции бывает. И туда тот, кто стерёг мост, его не ждал: мост был жирнее, а расчётливый человек идёт на жирное и тощим брезгует. Значит, на тощее и надо.

— Уходим с гривы, — сказал он. — Назад, низом. Тихо. Тут больше делать нечего.

Они отползли с гребня по одному, не поднимаясь, и ушли в ельник, и мост остался лежать в излучине — лакомый, слабо прикрытый, прибранный к чужому приходу, который так и не состоялся. Воронин уходил от него спиной и не оглядывался, и не мог знать, что в эту самую минуту в трёх верстах за рекой, в натопленной комнате волостного правления, человек с водянистыми спокойными глазами в третий раз за день подходил к карте, на которой лежала его перчатка, и в третий раз убеждался по донесениям наблюдателей, что на подходе к мосту пусто, — и не понимал ещё, отчего, и начинал, неприметно для себя, выравнивать на столе предметы по линии.

* * *

Разъезд они взяли в ту же ночь, и взяли не так, как мост, — без подхода по дуге, без долгого чтения, коротко и грязно.

Станция была не станция — полустанок на одноколейке. Будка, водокачка, два тупиковых пути. На путях немец держал то, что не успел угнать. А под насыпью, в пакгаузе и вокруг, навалом лежал склад. Тыловой, отходный. Бочки с горючим, которое зимой дороже хлеба. Сено, овёс для гужа. Ящики, тюки, рухлядь корпусного хозяйства. Сгрузили тут с колёс — и ждали эшелона, который всё не шёл. Охраны было отделение. Разморённое, при одном пулемёте. Стерегли не от диверсанта. Стерегли от своего же солдата, что таскал на топку всё, что горит.

Воронин расписал дело быстро. Не оборона, не засада в поле — налёт на спящий тыл. Поджечь и уйти. Не расчёт моста, а руки, огонь и десять минут.

— Слушай сюда, — сказал он, собрав всех под насыпью, в мёртвой