нём вместе, на одной и той же половине груди, и что ни ту, ни другую не отложишь. Больше он про это не думал.

Он знал простое, рабочее: что зима ещё не кончилась, что назавтра — новый год и новые дороги. Он повернулся и полез в тёплую чадную землянку, к своим, к скудному столу, к разведённому спирту в манерке, — встречать сорок второй с теми, кого довёл, и не считать больше нынче тех, кого не довёл; на это всегда найдётся завтра. А нынче он войдёт, сядет с краю, возьмёт свою долю и скажет, что положено говорить в эту ночь, и Гридя ввернёт что-нибудь про новый год и новые мосты, и кто-нибудь засмеётся, и на час, на один короткий час, счёт можно будет не подбивать.

Глава 12

«Четвертое управление»

Война с безымянным, объявленная им над пустым мостом, ждать его в Москве не стала. В Москве его ждала бумага.

Их отвели с базы в середине января, когда фронт под городом откатился настолько, что в тыл уже не летали «уточкой» через линию — возили обозом и поездом, медленно, через размётанные станции и забитые войсками разъезды. Группу — то, что от неё осталось плюс трое необкатанных, — Воронин сдал на временный постой в Кунцеве, при базе Особой группы, и явился, как было велено в предписании, на Лубянку, к десяти ноль-ноль двадцатого числа, в подъезд, который полгода назад обошёл бы по другой стороне улицы.

Здание было то же, тяжёлое, серое, в инее по карнизам. А внутри что-то сдвинулось. Воронин почуял это сразу, едва предъявил предписание, — не глазом, а той привычкой к чужому учреждению, которую нажил ещё на той службе: по тому, как в коридорах двигались люди. Полгода назад тут двигались как в осаждённой крепости — наспех, через ступень, с одним вопросом на лицах: устоим ли. Теперь — собраннее. Кто-то таскал из конца в конец стопки несшитых дел. На дверях, ещё вчера безымянных, появились картонки с номерами отделов, выписанные от руки химическим карандашом. Учреждение больше не воевало за то, чтобы выжить. Оно устраивалось жить дальше — и под это «дальше» нарезало себе комнаты, номера и штаты.

«Пошли вперёд — и сразу завели делопроизводство», — подумал Воронин без насмешки. Пока тебя гонят, ты живёшь приказом на клочке и честным словом; начал давить — изволь иметь штат и того, кто за всё распишется. Он шёл по лестнице вверх и впервые за обе жизни был не клочком при ком-то, а тем, под кого тоже нарежут комнату.

Судоплатова он нашёл не там, где прежде, — через две двери дальше по тому же коридору, в комнате попросторнее, где ещё пахло свежей краской по батареям и где у стены стоял непривычно новый сейф, не успевший потускнеть. На столе лежали папки в три стопки, и старший майор, когда Воронин вошёл и доложился, не поднял глаз от той, что держал в руках, — дочитал страницу, перевернул, дочитал вторую и только тогда отложил и поглядел на вошедшего своим тяжёлым, ровным, всё запоминающим взглядом.

— Явился. — Он не спросил, утвердил. — Садись.

Воронин сел — спиной к стене, лицом к двери, как садился всегда, и поймал, что Судоплатов это движение отметил, чуть скосив глаз, и ничего не сказал.

— Знаешь, куда пришёл? — спросил старший майор.

— В управление, товарищ старший майор государственной безопасности. Других сведений в предписании не было.

— В Четвёртое. — Судоплатов положил ладонь на ближнюю стопку, не как кладут на бумагу, а как берутся за инструмент. — Восемнадцатого оформлено приказом. То, чем мы с тобой занимались с осени врозь и на коленке — разведка и работа в тылу у немца, — теперь сведено в одно и названо своим именем. Раньше это было «при наркоме, особым порядком». Теперь это управление, с номером, со штатом и со спросом по штату.

Он чуть помолчал.

— Разница, Рябов, не в вывеске. Разница в том, что отныне ты не я придумал, а строка в табеле. Строку проверяют, строке платят, со строки спрашивают. И строку, — он впервые посмотрел на Воронина прямо, — заводят в дело.

Воронин ждал. С этим человеком говорить надо было ровно столько, сколько спрошено, и ни словом больше: всё лишнее Судоплатов взвешивал отдельно, и не в твою пользу.

— Твою группу, — продолжал старший майор, — я свожу в отдельное подразделение. Маленькое. Под тыловую работу на центральном направлении — то, что ты делал зимой, только теперь не наскоком, а постоянно, со своей базой подготовки, со своим набором, со своей связью. Командовать будешь ты. Под это, — он подвинул по столу единственный листок, отпечатанный на машинке, с угловым штампом и пустой строкой внизу, — под это положена и должность, и звание по должности. Капитанская.

Воронин взял листок. Прочёл. Штат — пунктами, сухо: командир, заместитель, столько-то на отделение, радист, подрывник, оружие, нормы. Внизу — место для номера, который ещё не проставлен, и место для подписи. Всё было настоящее, отпечатанное, с пробитой датой — восемнадцатого января. Он держал в руке не обещание. Он держал в руке себя, переписанного в строку.

— Звание не сегодня, — сказал Судоплатов, забирая листок обратно. — Звание — когда подразделение встанет на довольствие и отработает. Аванса больше не будет, ордена тебе хватит. Сегодня — другое. Сегодня ты заводишь это всё. — Он повёл подбородком на стопки. — Люди, дела, формуляры, связь. С завтрашнего дня у тебя есть стол в этом коридоре и неделя, чтобы из горстки уцелевших и горстки чужих сделать строку, которая стоит своих чернил. Ясно?

— Ясно.

— Тогда иди принимай хозяйство. — И, когда Воронин уже встал: — Рябов. Хозяйство — это не только люди и тол. Это и бумага на людей. Бумагу заводят не для тебя. Помни это, когда возьмёшь перо.

Воронин вышел, не вполне ещё понимая, к чему была последняя фраза. Он понял её назавтра.

* * *

Стол ему достался у окна, в узкой комнате на двоих, и второй стол в ней занял Лыков — единственного, кого Воронин сразу выпросил себе под руку из всей группы, потому что в наступающем бумажном деле радист с его чистым почерком и студенческой аккуратностью стоил роты.

Хозяйство приняли за утро. Принимать, по совести, было нечего и всё разом. Подразделения ещё не существовало