чурбак, протянул к печурке закоченевшие руки. Объяснять было долго, и не всё объяснишь. Но Гриде — можно, в общих чертах, своему.

— Мост был с подвохом, — сказал он. — Прибран. Слабо прикрыт напоказ, а под снегом, по флангам, сидело то, что нас бы и положило на въезде. Кто-то его под нас приготовил.

Гридя притих. Трескотня с него сошла разом — а это, Воронин знал, по нему был верный знак, что дошло всерьёз.

— Тот самый? — спросил он тихо. — Что под Слободкой? Я ж помню, вы тогда заозирались.

— Похоже, тот самый.

— И вы как… по чему углядели-то?

— По снегу, — сказал Воронин. И не прибавил того, чего сам бы не выговорил вслух: что страшнее снега было то «заранее», от которого его продрало на гриве. — По снегу да по тому, что больно гладко стояло. Гладкого на войне не бывает. Где гладко — там подстроено.

Гридя помолчал и вдруг невесело усмехнулся.

— А ловко вышло. Он вам мост готовил, а вы ему — кукиш да разъезд. Сидит теперь у моста, ждёт, а вас и нет.

— Сидит, — согласился Воронин.

И не было ему от этого ни весело, ни ловко. Тот, у моста, не дурак был и не растяпа — тот всё рассчитал верно, и приди Воронин на мост, как и должен был прийти по всякому здравому расчёту, — лежать бы ему сейчас на въезде со всей группой. Спасла его не хитрость. Спасла одна-единственная заусеница в нём самом, та, что не дала пойти на гладкое.

А заусеница эта в другой раз могла и подвести. Нельзя всю жизнь не ходить на мосты только оттого, что они слишком хороши, — враг это поймёт и подстроит понезаметнее. Эта война с безымянным только начиналась; нынче он уклонился от первого удара, не больше. Гриде он этого не сказал. Тому хватало того, что командир вернулся живой и привёл живых.

* * *

Под вечер, когда новых развели по землянкам греться и кормиться, а раненого сдали фельдшеру, Воронин вышел из чада на воздух — постоять одному перед тем, как лезть обратно в тепло. Год кончался. Тридцать первое декабря; завтра — сорок второй. Он стоял у крайней землянки, в ранней лесной темноте, и из-под наката за дёрном партизаны негромко собирали какой-то скудный праздничный стол — пара банок трофейного, разведённый спирт в манерке, — и кто-то тихо, вполголоса, чтоб не разнеслось по лесу, затянул было и оборвал.

Декабрь он подбивал не здесь и не сейчас — он вёл этот счёт всю дорогу, исподволь, ухом и памятью. Теперь счёт сходился, и он позволил себе перечесть его раз, по-командирски, чтоб знать, с чем входит в новый год.

В графе расхода стояли двое. Капустин — обкатанный осенью, потерянный под Барсуками, тело у немца, матери — треугольник в две строки, которого он так и не собрался написать и напишет теперь уже в новом году. Дёмин — лейтенант без имени-отчества, под водой у Жижалы с половиной своих, отрезанный его рукой; этому и матери не отпишешь, чужая рота — в чьём-то списке он пропал без вести или геройски пал, а в Воронином значится отдельной, ничем не закрываемой строкой: отрезал сам.

В графе прихода стояло больше — и в этом была вся горькая бухгалтерия ремесла. Узел под Слободкой — немец двое суток слеп в час контрудара. Колонна под Барсуками — корпус без летучек на отходе. Переправа под Жижалой — сорванный контрудар, танк под водой. Разъезд — без горючего и овса в откат. И мост — не взятый мост, на котором его ждали и не дождались; этот в счёте стоил всего прочего вместе, потому что на нём он сберёг не немцу убыток, а себе и пятерым жизнь. Сберёг, не зная толком от кого.

За месяц он немцу нагадил изрядно — на свою малую мерку, точечно, безымянно: где отвёл руку, где сжёг тягу, где запер дверь. Большой войны он не сдвинул — она шла своим ледоходом, через них, поверх них, и его работа в том ледоходе была щепкой. Но щепка легла верно: где-то под Москвой немецкий контрудар вышел на полдня позже и на роту слабее, и в этих полдня и в этой роте была доля горстки людей, что жгла, рвала и резала в его тылу, не ожидая, что её вспомнят. А заплачено двумя своими и половиной чужого заслона. Вот и весь декабрь.

Он стоял, дышал стылым. Снег под валенком был утоптан в лёд, и он покачивался с пятки на носок, чувствуя, как лёд под подошвой не подаётся. Считать было больше нечего.

Из землянки выглянул Лыков — без шапки, очки запотели с тепла на холоде, он снял их, сощурился.

— Товарищ старший лейтенант. — Он протянул что-то на ладони. — Вам. С базой переслали, бортом дошло, вместе с почтой отряду. Лежало, вас дожидалось.

Треугольник. Серый, обтёртый по сгибам, материнский круглый почерк. Из эвакуации, из-за Волги. Не то, первое, что он вскрыл ещё в декабре у коптилки, — новое, пришедшее уже к Новому году. Воронин взял, подержал — холодный с мороза, лёгкий. Письмо сыну Рябовых, которого нет; долг, по которому ему опять платить чужими словами, врать про яблони, которых там нет, и про сына, которого нет тоже. Он не стал вскрывать тут, на холоде, — сунул за пазуху, к сердцу, в правый карман, где лежал орден, дошедший от Завьялова с того света, и где теперь рядом с орденом легло это письмо от живой женщины с того берега Волги. Хорошее соседство, подумал он устало, без прежней злости. Звезда от мёртвого и письмо от живой, оба не ему, оба к сердцу. Так и носить.

— С наступающим, товарищ старший лейтенант, — сказал Лыков тихо, помявшись, не зная, к месту ли.

Воронину попались на глаза эти запотевшие очки, мальчишеское лицо, то, как парень мнётся, — и впервые за весь этот тяжёлый вечер что-то в нём отпустило.

— И тебя, Петя, — отозвался он. — Иди в тепло. Простудишься без шапки, радист, кто мне связь держать будет.

Лыков ушёл, обрадованный, что не сболтнул лишнего. Воронин постоял ещё. Рука сама легла на грудь, на правый карман, нащупала под тулупом твёрдую коробочку и мягкий сгиб рядом с ней и осталась лежать — он привыкал к тому, что эти двое теперь будут при