вторую неделю. Преступники исчезали с лица земли, и мир рукоплескал Кире. Её имя было у всех на устах. Одни боялись, другие боготворили. Она сидела в своей комнате-штабе, окружённая мониторами, и чувствовала, как внутри неё ломается одна личность, заменяясь другой.

— Рюк, — сказала она.

— М?

— Я больше не хочу убивать.

— Не хочешь убивать? Поздно. Ты уже в системе. Если остановишься — тебя поймают.

— Кто?

— L. Он идёт по твоему следу. Он умнее, чем ты думаешь.

На экране появилось лицо Алессара.

— Нет, — прошептала Юнда. — Только не он.

— Он. И он знает, что ты — Кира.

— Откуда?

— Он знает, поверь мне. И у него есть оружие против тебя.

Юнда закрыла тетрадь, встала и пошла к выходу.

— Ты куда? — спросил Рюк.

— К нему.

— Он убьёт тебя.

— Не станет.

— Уверена?

— Уверена.

Алессар сидел в своей комнате, когда дверь открылась. На пороге стояла бледная, с красными глазами, в чёрной одежде Юнда.

— Ты пришла, — сказал он.

— Ты ждал?

— Знал, что придёшь.

Она села напротив Алессара, их разделял стол. На столе — две тетради: чёрная и белая.

— Ты знаешь, кто я, — сказала Юнда.

— Знаю.

— И не пытался меня остановить?

— Пытался. Но не смог.

— Почему?

— Потому что я не хочу тебя терять.

— Я уже потеряна, — она посмотрела на свои руки. — Я убивала людей и стала тем, кого боялась.

— Ты стала Лайтом?

— Я стала хуже. Лайт верил, что он прав. А я знаю, что я не права, но всё равно продолжала.

— Почему?

— Потому что не могла остановиться. Все эти преступники ведь и правда заслужили смерти!

Алессар встал, подошёл к девушке, сел рядом.

— Юнда, — сказал он. — Ты можешь остановиться прямо сейчас.

— Не могу. Рюк сказал, если я перестану, меня поймают.

— А я тебя не выдам.

— Как же другие?

— Я сотру все наши следы.

— Ты не сможешь.

— Смогу. Я же L — самый умный детектив в мире. Если я скажу, что Кира мёртв, все поверят.

— А если я не хочу, чтобы мне верили? Если я хочу, чтобы меня наказали?

— За что?

— За убийства.

— Ты убивала убийц.

— И тех, кто мешал. Помнишь, как в сериале? Лайт начал с убийц, а закончил невиновными. Я тоже так могу.

— Но пока не начала.

— Пока.

Они замолчали. В комнате было тихо, под потолком беззаботно парил Рюк и жевал яблоко.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Я поняла, что чувствовал Лайт, но жестокость в борьбе с жестокостью — это путь в никуда.

— Правда. Но я всё ещё считаю, что преступники заслуживают смерти.

— У нас есть две тетради. Я могу убивать их, а ты контролировать моё сознание.

— И это сломает нас обоих.

— Как?

— Если мы начнём убивать, неважно кого, мы сами станем монстрами. Это точка невозврата для нашей души.

Юнда заплакала впервые за много дней. Слёзы текли по щекам, капали на тетрадь, и чёрная обложка стала мокрой.

— Я не хочу быть богом, — прошептала она.

— Тогда просто выбросим эти тетради.

— А как же преступники?

— Для этого существует полиция. Но мы можем быть бдительными и сообщать о странных людях, тем самым помогая ловить их.

Он обнял её. Она прижалась к нему, чувствуя, как стучит его сердце.

— Алессар, — сказала она.

— М?

— Сожги тетрадь.

— Обе?

— Обе.

Он взял чёрную тетрадь, поднёс к зажигалке. Бумага занялась, зашипела, почернела. Рюк застонал, растворился в воздухе. Белую тетрадь Юнда сожгла сама.

— Всё, — сказала она. — Больше никаких богов.

— Только мы.

— Только мы.

Мир вокруг начал таять. Мониторы погасли, стены исчезли, стол растворился.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Никогда после этого не возьмёшь в руку тетрадь?

— Не возьму.

— Даже если покажется, что мир несправедлив.

— Даже тогда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они открыли глаза утром.

— Алессар, — сказала Юнда.

— М?

— Мне приснился кошмар.

— Мне тоже.

— Я была Кирой.

— А я — L.

— И мы чуть не убили друг друга.

— Но не убили же.

— Потому что любовь победила?

— Потому что мы не такие уж и дураки.

Юнда хихикнула.

— Завтра посмотрим что-нибудь лёгенькое, — сказал Алессар.

— Волчицу и пряности?

— Ох, какая там волчица! — загорелся Алессар.

— Значит, договорились, — улыбнулась Юнда.

Пустота нигилизма

Фильм, на который предложила пойти Юнда, оказался тяжёлым. Не в смысле сюжета — там была стандартная история про человека, который искал Бога, нашёл, разочаровался, потом снова поверил. Красивая картинка, хорошая музыка, но послевкусие осталось горьковатое, как недопитый кофе на дне чашки.

Ребята вышли из кинотеатра, ночной город встретил их холодным ветром и редкими прохожими. Юнда накинула капюшон, засунула руки в карманы. Алессар шёл рядом, глядя себе под ноги, и молчал.

— Ну как тебе? — спросила Юнда, чтобы нарушить тишину.

— Нормально, — ответил он.

— «Нормально» — это что за характеристика такая?

— Нормально — значит, неплохо. Актёры хорошие, спецэффекты отличные, музыка ничего так.

— А суть фильма?

— А что с сутью?

— Герой всё время искал Бога. Верил, не верил, сомневался. А потом понял, что Бог внутри. Светлая история.

— Светлая? — Алессар усмехнулся. — Скучная. И наивная.

— Почему это наивная?

— Потому что Бога нет и никогда не было.

Юнда посмотрела на него в полном недоумении. Он сказал это с такой уверенностью, что стало ясно: Алессар презирает любое другое мнение на этот счёт.

— Тот ещё разговорчик, конечно, — сказала она. — Обсудим потом, когда ты будешь в духе.

— А когда? Завтра? Завтра я буду думать то же самое.

Она вздохнула.

— Ладно. Давай присядем.

Они нашли скамейку у дороги, сели. Мимо проезжали машины, свет фар выхватывал из темноты их лица, а потом снова прятал в ночи.

— Ты во что-нибудь веришь? — спросил Алессар. — В Бога? В высшие силы? В карму?

— Я агностик, — пожала плечами Юнда. — Я не знаю, есть ли Бог. И, честно говоря, этот вопрос для меня не на первом месте.

— А на каком?

— На десятом или на пятнадцатом. У меня есть учёба, экзамены, отношения с тобой, с мамой, с бабушкой. Есть камень, наконец. Мне некогда думать о том, сидит ли кто-то на небесах.

— То есть тебе всё равно?

— Не всё равно. Просто я не могу знать наверняка, и никто не может. Поэтому я не трачу на это силы.

Алессар откинулся на спинку скамейки, посмотрел на небо. Звёзды сегодня были тусклыми — то ли из-за облаков, то ли из-за городской подсветки.

— А я не верю, — сказал он. — Ни в Бога, ни в высшие силы, ни в судьбу.

— Почему?

— Это началось не вчера. Я всегда так думал. Но после того как умер отец… — он замолчал, сжал